Андрей Белый

“Мгла - лишь ресницами рождаемые пятна”

Dermawand

SourceAmerica Careers and Employment

Казино drift дарит 100 фриспинов за регистрацию.

Л. К. Долгополов. Творческая история и историко-литературное значение романа А. Белого "Петербург". Основные редакции романа


1

История написания, печатания и дальнейших переработок "Петербурга" -- сложная и самос-тоятельная научная проблема. Не претендуя на ее полную разработку, коснемся лишь некоторых моментов, представляющихся наиболее существенными.
Белый не принадлежал к числу художников, в сознании и в творчестве которых содержа-лась бы законченная концепция жизни и истории. Концепция жизни и истории имела выражение в его творчестве, но она находилась в состоянии перманентного становления, развития, видоизменения. Она постоянно "дорабатывалась", оформлялась, переоформлялась и т. д. Это не недостаток Белого и тем более не свидетельство ущербности его как писателя. Это просто особенность, может быть одна из наиболее характерных особенностей, его духовного склада, всего его внутреннего мира, для которого состояние поисков и постоянной неудовлетворенности было более характерно и показательно, нежели состояние находок и удовлетворенности. Поэтому говорить о том, что на каком-то отрезке творческого пути Белый отверг ту или иную систему взглядов во имя другой системы, было бы неосторожно. Однако такую именно неосторожность и допускает Иванов-Разумник, первым обратившийся к изучению текстов "Петербурга". Согласно его выводам, Белый проделывает в рамках замысла "Петербурга" конкретную по содержанию и четкую эволюцию, со своими исходными позициями, своими этапами и, главное, со своим идейным и логическим завершением. Иванов-Разумник преследовал тут свои цели (о них я скажу дальше), и во имя них он и пошел на подобное упрощение.
В действительности для Белого не существовало ни четких исходных позиций, ни завершения темы. Тема "вырабатывалась" и разрабатывалась постоянно и постоянно же "завершалась", и поэтому любой, более или менее определенный отрезок тут следует рассматривать лишь как этап безостановочного пути.
Что реально осталось сейчас от первых редакций романа? От начальной, "журнальной", так испугавшей П. Б. Струве своей "антизападнической" тенденцией, -- фактически очень мало. Иванов-Разумник, непосредственно осуществлявший связь с Белым от имени издательства "Сирин", указывает, что она сохранилась "в очень незначительной степени" в составе наборной "сириновской" рукописи романа в виде машинописных листов, изрядно впоследствии Белым переработанных.67 Восстановить по этим листам текст, который имел бы связный характер и дал бы нам возможность сколько-нибудь достоверно судить о реальной эстетической и нравственно-идеологической концепции "журнальной" редакции романа, сейчас уже невозможно. Очевидно, что-то еще можно было сделать до тех пор, пока рукопись не пострадала в годы Отечественной войны. Ныне же всякие попытки восстановить ее обречены на неудачу.

67 "Вершины", с. 90.

Но что можно с уверенностью сказать об этой первой "журнальной" редакции "Петербур-га", -- она уже была необычна. Она резко выделялась на фоне тогдашней русской прозы, на фоне русской прозы вообще. Уже здесь отчетливо проступило стремление Белого создать "новый вид литературы", как говорил он в письмах к матери. Нас не может не поражать настойчивость, с которой Белый стремился к этой своей цели. Но в первой редакции, говоря строго, мы обнару-живаем только подступы к решению задачи. Мы обращаем внимание на необычность стилистичес-кой манеры, но мы еще не можем судить о характере художественных приемов создания образа.
Возможно, что здесь уже содержалось ощущение исторического тупика, в котором, согласно позднейшей концепции Белого, очутилась Россия в эпоху рубежа веков. Не приемля буржуазно-демократического (для Белого -- буржуазно-бюрократического, реакционного) пути развития, он не приемлет и пути террора. Выход отыскивается в ожидании "эфирного явления" Христа. Сложными путями это "явление" связывается в сознании Белого с Россией, которая и становится благодаря такому избранничеству "колыбелью новой человеческой расы". Ничего более определенного об этой первой редакции романа сказать мы не можем и, очевидно, уже не сможем.
Тем более что эту "концепцию" не дополняет и не проясняет вторая, "некрасовская", редакция романа (вернее, то, что мы от нее сейчас имеем, -- две первые главы, сохранившиеся в корректурных листах).68 По двум первым главам (к тому же с незаконченной второй главой) невозможно судить о характере произведения, имеющего в окончательной редакции восемь глав, пролог и эпилог. Это не более чем одна шестая часть романа (его объем в "сириновском" издании -- 31 печатный лист по современным нормам), это всего лишь начало -- только прелюдия к действию. Она обращает на себя внимание другой своей стороной, связанной более с поэтикой произведения, нежели с его концепцией.

68 В ЛН содержатся сведения о том, что книжная, "некрасовская", редакция "сохранилась в виде трех-четырех экземпляров сверстанных девяти листов и единственного экземпляра корректурных гранок десятого и половины одиннадцатого листа (у Р. В. Иванова)" (с. 601). К сожалению, в настоящее время известен лишь один экземпляр корректурных листов (хранится в ЦГАЛИ, куда был передан С. М. Алянским; ранее принадлежал Блоку). Десятый и половина одиннадцатого листа, имевшиеся в гранках, не обнаружены вовсе. Очевидно, они погибли вместе с частью архива Иванова-Разумника. К тому же и корректурные листы сохранились, видимо, не во всем объеме. В единственном экземпляре, обнаруженном нами в ЦГАЛИ, по современным нормам (40 тыс. знаков на один печатный лист) содержится не девять, а пять (с небольшим) листов.

Реализуется эта другая и очень важная сторона в категории мозговой игры, которая выступает на данной стадии оформления замысла первопричиной и источником всего сущего на земле. Не теряя своих реальных очертаний, персонажи романа, дома и проспекты Петербурга, людская толпа на Невском оказываются здесь некими овеществленными представлениями. Мир реальной действительности для Белого -- "призрачный мир". Ему противостоит и ему враждебен мир мысленных образов, мир представлений, совокупность которых и выявляет единственную подлинную реальность. Овеществленные представления, покидая сознание Аполлона Аполлоновича Аблеухова, попадают в "призрачный" мир -- мир теней, где и продол-жают "бытийствовать" уже как "частицы" "материального" мира. "Мысли сенатора, -- пишет Белый, -- получали и плоть, и кровь". Из головы сенатора родились, "зашагавши по невским проспектам", и террорист Дудкин ("незнакомец с черными усиками"), и собственный сын Николай Аполлонович; и даже желтый сенаторский дом возник изначально в сенатор-ской голове. Белый пишет: "Получившая автономное бытие мысль о доме стала действительным домом; и вот дом действительно открывается нам". Так создается сложная система взаимо-отношений между реальным миром, призрачным в своей реальности, и представлениями о нем, имеющими "объективно-материальный" характер. Представления выдвигаются вперед, кладутся в основу, мир, окружающий человека, и сам человек становятся величинами производными, зависи-мыми, вторичными. Кто-то все время как бы "шутит" над миром, воображая его себе и застав-ляя свое воображение материализоваться, но в конечном итоге попадая в полную зависимость от им же порожденных "призраков". Очевидно, в обосновании мысли о трагедии человека, находящего-ся в полной зависимости от им же "выдуманных" и лишь "овеществленных" условий существо-вания в призрачном, но кажущемся вполне реальном и объективном мире, и состояла общая философская задача Белого на той стадии работы над романом, когда происходит его сближение с К. Ф. Некрасовым. Впоследствии категория "мозговой игры" несколько отошла на второй план, ушла в "подтекст". Следы ее в тексте романа мы обнаруживаем во всех последующих редакциях его, но это уже остатки, осколки философской концепции, имевшей открытое художественное выражение.
Венгерский исследователь Л. Имре верно отмечает в статье о "Петербурге", что идея мозговой игры восходит у Белого к агностицизму Канта, воспринятого сквозь призму шопенгауэровского метафизического идеализма. Ссылаясь на утверждение Белого, что символисты справедливо считают себя "через Шопенгауэра и Ницше законными детьми кенигсбергского философа", Л. Имре пишет: "Утверждение Канта о беспощадной грани между обманчивой видимостью и непостижимой сущностью (вещью в себе и для себя) и об абсолютной невозможности познания мира в его сущности могло непосредственно повлиять на туманный загадочный способ изображения А. Белого, и, по его собственным словам, было одним из источников его создания символа. Шопенгауэр, ссылаясь на Беркли и Канта, доходит до вывода, что весь этот мир только мозговой феномен, то есть игра человеческого мозга, и это определяет ощущение действительности героями "Петербурга"".69

69 Имре Л. "Петербург" Андрея Белого и русский символический роман. -- Slavia, 1977, т. XV, с. 64.

В этой характеристике отмечено главное, что лежит в основе философии "Петербурга". Но имеются еще два важных обстоятельства, на которые также следует обратить внимание. Во-первых, "феноменология" Канта--Шопенгауэра (объективный мир как мир непознаваемых сущностей и мозговой феномен) выполняла в сложной философской конструкции "Петербурга" все-таки несамостоятельную роль по отношению к его исторической концепции. Она легла в основание этой концепции, но внешне себя уже почти не проявляла, уступив место стремлению Белого к созданию объективированных характеров и ситуаций, которые могли бы иметь место в реальной действительности.
"Некрасовская" редакция романа важна и другой своей стороной. Здесь уже оформилась фабула "Петербурга". Она еще не получила полной художественной реализации, но то, что она сложилась к этому времени в сознании Белого, видно из глав, сохранившихся в корректуре. В них подробно рассказано о появлении на улицах Петербурга террориста Неуловимого, о его визите в дом сенатора Аблеухова.
Передан его разговор с сенаторским сыном (разговор этот почти без изменений войдет в "сириновский" текст романа) и описан самый важный факт, на котором основывается фабула романа и который состоит в том, что Дудкин оставляет в кабинете Николая Аполлоновича террори-стическую бомбу, завязанную в мокрый узелок. Прочно вводится в роман и мотив провокации, причем в гротескно-обнаженном виде. Это уже сюжетный костяк будущего "Петербурга". Здесь он окончательно складывается в систему взаимосвязанных и взаимообусловленных действий и поступков героев романа. Нам теперь ясно, что бомба должна будет взорваться в сенаторском доме и что взорвать ее должен будет именно Николай Аполло-нович. В этом и состоит смысл провокации, в которую оказался втянут не только Николай Аполлонович, но и Дудкин; он уже здесь подается Белым и как знаменитый террорист по кличке Неуловимый, и как индивидуалист-ницшеанец и мистик.
Отсюда следует, что и всю дальнейшую работу Белого над романом необходимо рассматривать главным образом с точки зрения оттачивания, художественного углубления уже готовых сюжет-ных линий.
Третий, "сириновский", этап работы над "Петербургом", представляя собой главное звено в длительной цепи истории романа, ничего принципиально нового в оформление замысла не вносит. Трудно сказать, какие изменения роман претерпевает со стороны идейного содержания, но, возможно, что и тут дело ограничилось художественным воплощением уже сформировавшейся идеологической конструкции.
Здесь впервые определилось количество глав (восемь), введены пролог (его не было в "некрасов-ской" редакции) и эпилог. Главы получают окончательные заглавия с оттенком некоторой авантюрности; его также не было в предыдущих редакциях. Белый как бы использует в названиях глав традиции плутовского романа, что создает некоторый, чуть заметный разрыв между названием главы и ее реальным содержанием. Так, трагическая пятая глава, крайне серьезная по содержанию и смыслу, имеет чисто авантюрное название: "Глава пятая, в которой повествуется о господинчике с бородавкой у носа и о сардиннице ужасного содержания". "Господинчик с бородавкой у носа" -- агент охранного отделения Морковин, он же -- одно из земных воплощений антихриста (у него "ледяные руки", которым повинуется сам сенатор Аблеухов); "сардинница ужасного содержания" -- террористическая бомба, с помощью которой Николай Аполлонович должен уничтожить своего отца сенатора Аблеухова. Ничего "авантюрного", "плутовского" в содержании главы нет, тогда как оттенок этих значений в ее заглавии безусловно имеется.
Его еще не было в "некрасовской" редакции. Мы имеем здесь обычные, "прозаические" заглавия: "Утро сенатора" и "Мозговая игра". В рукописи "сиринов-ского" издания обнаружи-ваем еще название четвертой главы: "Невские тени" (л. 15). Здесь явственно слышны отголоски возможного заглавия всего романа -- "Тени", "Злые тени". Четвертая глава впоследствии стала третьей, получившей и новое название. И вот где-то здесь, в момент, когда происходило увеличение глав и четвертая глава становилась третьей (это случилось в середине 1912 г.\ в сознании Белого, очевидно, и возникает желание придать названиям глав авантюрно-приключенческий характер. Уже третья глава (видимо, новая третья, бывшая четвертая) в рукописи имеет название: "Глава третья, из которой явствует, что события четвертой главы все поднимут вверх дном". Это уже была прямая (и, по всей вероятности, первая) попытка овладеть новым стилем названий глав. Она оказалась не совсем удачной -- глава определялась не в соответствии со своим содержанием, а в соответствии с тем, что должно произойти в следующей главе, -- и Белый впоследствии изменил ее название. Он придал ему более конкретный, но и более "авантюрный" характер ("Глава третья, в которой описано, как Николай Аполлонович попадает с своей затеей впросак").
В таком переходе от "серьезных" названий глав к названиям "авантюрно-приключенческим" безусловно сказалось чисто писательское стремление Белого привлечь внимание широких читательских кругов, которые, как он понимал, могло бы насторожить необычайное и крайне серьезное содержание "Петербурга" и его необычная новаторская стилистическая манера. Роман Белого труден для усвоения малоподготовленным читателем, он это понимал, и вопрос об аудитории не был для него праздным вопросом.
Возможно, что здесь имелась и другая причина; вернее, не причина в собственном смысле, а некий скрытый импульс, в широком плане проявивший себя в романе в той его стилистичес-кой особенности, которая была определена выше как прием автоиронии. Белый высмеивает в романе не только близких ему людей (например, Л. Д. Блок, черты которой он использует для создания образа Софьи Петровны Ли-хутиной или отчима Блока Ф. Ф. Кублицкого-Пиоттух, которого он выводит в образе подпоручика Лихутина), но и самого себя (Николай Аполлоно-вич) и своего отца (Аполлон Аполлонович, но только в сфере отношений с сыном Коленькой).
В "сириновской" редакции впервые было проведено и деление глав романа на главки, каждая из которых получила свое заглавие. Таких заглавий в романе 133. Составлялись они Белым из слов, словосочетаний или целых предложений данной главки. Громоздкие главы разбиваются на разделы, каждый из которых получает свое название. Чтение романа и воспри-ятие его содержания значительно облегчаются. Не вое названия главок сложились сразу. По сохранившейся части рукописи мы можем отметить первоначальные варианты некоторых из них. Очевидно, составление заглавия производилось Белым перед самой отправкой той или иной части рукописи в Москву и сопровождалось известной спешкой. Так, в заглавие шестой главки главы третьей вынесен мотив из "Пиковой дамы", который напевала некогда Софья Петровна и который в тексте главы передается как "татам: там, там!". В названии же Белым допущена явная описка ("Там: там, там!"), которая и была исправлена Ивановым-Разумником (что явствует из его пометы на полях рукописи). Бывало и так, что, озаглавив ту или иную главку, Белый, продолжая работать над нею, выбрасывал (или передвигал в другое место) ту часть текста, которая как раз содержала слова, вынесенные в заглавие. Так произошло с главкой "Холодные пальцы" (глава первая). Словосочетание "холодные пальцы" взято из рассказа о том, как некогда в юности замерзал Аполлон Аполлонович где-то "в пространствах" России: "будто чьи-то холодные пальцы, бессердечно ему просунувшись в грудь, жестко погладили сердце". Рассказ этот Белый перенес впоследствии во вторую главу (главка "Зовет меня мой Дельвиг милый", которая в первоначальном варианте называлась просто "Дельвиг милый"); заглавие же "Холодные пальцы" по недосмотру осталось нетронутым, хотя никакой связи с главкой оно теперь уже не имеет.
Однако, держа в руках сборники издательства "Сирин", в которых наконец-то увидел свет его роман, Белый ощутил неудовлетворенность своей работой. Им уже стало овладевать к этому времени желание перекроить, переиначить все прежде созданное.
Готовя двухтомное собрание своих стихотворений для издательства "Сирин", Белый писал в июле 1914 г. Иванову-Разумнику (на признание его следует обратить внимание, поскольку оно характери-зует его и как творческую личность): "<...> я хотел подготовить 2-е издание моих стихотворений, распределив их по новым отделам и переработав ряд стихотворений заново; этот работой я и занялся. Но занявшись переработкой, я понял, что мое намерение -- не оставить камня на камне в "Золоте в лазури", т. е. попросту заново написать "Золото в лазури"".70


Ошеломляющее признание, которое должно привлечь к себе наше внимание. Тем более что Белый это свое намерение выполнил: в 1923 г. в Берлине он издает в одном томе свои прежние стихотворения, действительно переписанные заново. Он выбросил здесь целые стихотворные строфы, разрушил прежние циклы и создал новые, разбил прежние лирические поэмы на стихотворные циклы, а некоторые циклы превратил в поэмы и т. д. Все прежде написанное представляется ему теперь далеким от совершенства. В1931 г., готовя к печати новый стихот-ворный сборник "Зовы времен", Белый пишет в предисловии: "Особенность моих стихов -- их рыхлость; все, мной написанное в стихах, в разгляде лет стоит, как черновики, с опублико-ванием которых я поторопился <...>". Здесь же содержится призыв к будущим издателям не печатать "Золото в лазури" по первому изданию 1904 г.71

70 ЦГАЛИ, ф. 1872, он. 1, ед. хр. 4, л. 1в.
71 "Стихотворения и поэмы", с. 560. Естественно, что согласиться с А. Белым и выполнить его волю оказалось никак невозможно, ибо это привело бы к полному искажению представле-ний об А. Белом как поэте, формирование которого проходило в определенных исторических условиях.

Столь же воинственно настраивается Белый уже в эти годы и по отношению к "Петербур-гу". Правда, тут имеется одна существенная деталь: Белый нигде не говорит о "переработке" романа, а только о его сокращении. Стихи и стихотворные сборники он перерабатывает, а роман сокращает. Это крайне существенное отличие, и о нем следует помнить.
Причины, побудившие Белого приступить к пересмотру своего прошлого, не совсем ясны, несмотря на то что на них уже обратили внимание исследователи его творчества. Здесь важно иметь в виду, что пересмотр этот начался задолго до революции и с событиями 1917 г. непосредственно никак не связан.
Возможно, что, ощутив приближение общественных потрясений, начало которым и положила мировая война, Белый и в своей прежней творческой деятельности хочет теперь видеть отражение нынешних его предчувствий, хочет видеть в своем творчестве единую "лирическую поэму", как он сам говорил, которая в более наглядной форме выражала бы внутренний смысл его жизненной судьбы. Начиная с 1914 г. Белый до конца дней своих будет настойчиво и регулярно "переписывать" свое прошлое, переиначивать его, причем не только художественное творчество, но и самую жизнь свою, что найдет наглядное выражение в трех томах его воспоминаний. В этом состояла суть его личности: на каждом новом этапе своего развития (особенно если он совпадал с событиями большого общественного значения) он воспринимал свое прошлое как подготовку именно к этому этапу, нимало не заботясь о его объективном историко-литературном значении.
1914-1917 гг. -- важнейшая веха в истории России и всего европейского мира. Проходя сквозь эти годы, обостренно воспринимая накал общественной жизни, Белый хочет и собствен-ное творчество воспринимать в непосредственной связи с тем, что ныне происходит в мире.
Он живет в эти годы крайне напряженной жизнью. Еще в 1912 г. (если верить Белому) он получает предложение "от немецких издателей, предлагающих перевести и издать в Германии" его роман "Петербург".72 И уже через два года, только что дождавшись опубликования "Петербур-га", Белый приступает к его сокращению. 2 июля 1914 г. он сообщает Иванову-Разумнику: "<...> "Серебряного голубя" высылаю Вам вскоре, как только окончу разметку сокращений "Петербурга" для немецкого издания: издатель, Георг Мюллер (в Мюнхене), выдвинул моей переводчице условие, чтобы "Петербург" был одним томом, а для этого надо было сократить его страниц на 100. Сокращая, я так увлекся работой, что думаю: для будущего русского издания я сокращу его тоже страниц на 150. При сокращении он выигрывает сильно".73 В 1919 г., находясь в Москве, Белый и приступает к осуществлению этого своего желания. Он сокращает роман для опубликования в Издательстве писателей в Москве. Работает он по "сириновско-му" тексту, по экземпляру, ранее принадлежавшему В. Ф. Эрну, о чем свидетельствует его же дарственная надпись. Издание не состоялось, но правленый экземпляр романа сохранился и находится ныне в собрании И. С. Зильберштейна (Москва). Ознакомившись с ним благодаря любезному согласию И. С. Зильберштейна, мы обнаружили, что сокращения имеют здесь гораздо более радикальный характер, нежели те, которые были впоследствии осуществлены Белым в берлинском издании романа. Целиком, например, вычеркнут "Пролог", целиком или почти целиком изъяты многие главки ("Топотали их туфельки", "Дотанцовывал", "Бал", "Рука помощи", "Невский проспект", "Учреждение", "Он, винтить перестал" и др.). Название главки "Бегство" (глава вторая) зачеркнуто и вместо него написано новое -- "Россия", а из текста главки изъято все, что напоминает об Александре Дудкине, в результате чего главка превратилась в самостоятельное лирическое отступление.

72 См. письмо к матери летом 1912 г. (ЦГАЛИ, ф. 53, оп. 1, ед. хр. 359, л. 92 об.)
73 ЦГАЛИ, ф. 1872, оп. 1, ед. хр, 4, л. 17. Немецкий перевод "Петербурга" вышел в Мюнхене (издательство Георга Мюллера) в 1919 г. По замечанию Иванова-Разумника, он послужил своеобразным "мостом" от "сириновского" издания романа к берлинскому ("Вершины", с. 92).

Как видим, двухтомное берлинское издание "Петербурга" 1922 г. -- не было неожиданнос-тью.74 Его появление подготовлялось начиная с 1914 г. "Берлинское двухлетие, -- отмечает К. Мочульский, -- апогей литературной деятельности Белого". Белый публикует в эти годы 16 книг, половина из которых -- переработанные прежние издания, а половина -- новые произведения.75 Это был титанический труд, и только Белый с его фантастической работоспо-собностью мог выдержать его.

74 Разделение на два тома было проведено Белым чисто механически: пролог и первые четыре главы составили первый том, последующие четыре главы и эпилог -- второй том. Общий объем издания сократился на 1/4 часть (из 31 печатного листа в берлинском издании было изъято 8 листов (см. "Вершины", е. 122).
75 Мочуяьскнй К. Андрей Белый, с. 239.

И конечно, ему было не до отделки деталей, шлифовки фраз, т. е. всего того, что требует углубления и самососредоточенности. Он переделывал произведения, как бы торопясь разде-латься с одной темой и тут же перейти к другой. Следы спешки мы без труда находим и в тексте двухтомного берлинского издания романа "Петербург".
Вопреки мнению Иванова-Разумника (проникшему в огрубленном виде в эмигрантскую мемуаристику) Белый не стремится изменить или просто затронуть концепцию романа. Сокращение производилось им без какой бы то ни было заранее продуманной цели и в новых условиях. Острота той исторической ситуации, в которой оказалась в предреволюцион-ные годы Россия и которая легла в основание художественной концепции "Петербурга", сгладилась к этому времени, перестала быть "злобой дня" и с политической, и с идеологической точки зрения. Пройдя через революционные потрясения, Россия вступила на путь социалистических преобразований. Актуальность романа сгладилась, чего не мог не понимать Белый. Изображен-ные в романе события отходили в прошлое, становились достоянием истории. Объективно, самим ходом событий "Петербург" переводился в разряд произведений на историческую тему. Чувствуя и понимая это, Белый и производил сокращение романа, стремясь сгладить, приглушить то, что ранее могло оказаться актуальным и злободневным.
Но он невольно при этом нарушал то равновесие, которое существовало между философией "Петербурга" и теми изобразительными средствами, к помощи которых он прибегал. Ведь в основе философской концепции Белого лежала мысль о призрачности реального мира, о его "неподлинно-сти". Она-то и давала ему возможность слить разнохарактерные и разностильные элементы произведения в одно художественное целое. Теперь, при сокращении романа, Белый, не замечая, видимо, того, разрушает философскую концепцию романа, благодаря чему разностиль-ность и разнохарактерность художественных элементов становится явной, выдвигается вперед. Роман теперь производит впечатление известной искусственности, заданности. Он приобретает черты сухо очер-ченной схемы, в чем Белый видит его достоинства (см. предисловие к роману в издании 1928 г.). Но при этом нельзя не отметить, что он лишился и известной доли красочности, психоло-гической остроты и напряженности. На многих страницах стала ощущаться недоговоренность.
Так, в седьмой главе (главка "Журавли") имеется лирическое отступление, в котором излагается мечта Белого о всеобщем братстве людей, непременно долженствующем наступить в ближайшее время. В "си-риновском" тексте этот отрывок имеет следующий вид:
"Но настанет день.
Изменится во мгновение ока все это. И все незнакомцы прохожие, -- те, которые друг перед другом прошли (где-нибудь в закоулке) в минуту смертельной опасности, те, которые о невыра-зимом том миге сказали невыразимыми взорами и потом отошли в необъятность, -- все, все они встретятся!
Этой радости встречи у них не отнимет никто".
В берлинском издании отступление это получает следующий вид:
"Изменится во мгновение ока все это. И все незнакомцы прохожие, -- те, которые друг перед другом прошли (где-нибудь в закоулке) в минуту смертельной опасности, все они встретятся! Этой радости встречи никто не отнимет".76

76 Белый А. Петербург. Роман. Часть вторая. Берлин, 1922, с. 156. В дальнейшем ссыл-ки ва это издание даются в тексте с указанием только части (римская цифра) и страницы.

Блестящий метафорический пассаж превратился в сухую безликость. Даже, пожалуй, и не совсем понятно стало, о какой именно "встрече" тут идет речь.
Подобным образом сокращает Белый текст и во многих других случаях. Вот появляется на страницах романа террорист Дудкин, направляющийся в дом сенатора. Белый пишет ("сириновский" текст):
"Он думал, что жизнь дорожает и рабочему люду будет скоро -- нечего есть; что оттуда, с моста, вонзается сюда Петербург своими проспектными стрелами и ватагою каменных великанов; ватага та великанов бесстыдно и нагло скоро уже похоронит на чердаках и в подвалах всю островную бедноту".
А вот что осталось от размышлений Дудкина в берлинском издании.
"Он думал, что жизнь дорожает; рабочему люду жить трудно, оттуда вонзается Петербург и проспектными стрелами и ватагою каменных великанов" (гл. 1, с. 67).
Но, пожалуй, наиболее разительный пример -- та обработка, которой подвергся изумительный по яркости и зримости деталей метафорический отрывок, содержащийся в самом начале первой главы (главка "Жители островов поражают вас") и связанный с сенатором Аблеуховым и "нетопыриными" крыльями (см. с. 64 наст. изд.).
Сарказм и ирония писателя-гражданина, насмешка над ограниченным сановным мышлением -- вот что слышим в этом лирическом отступлении, исполненном незаурядной душевной силы и мастер-ски отточенном. Вот что имеем мы в берлинском издании:
"Оттуда вставал Петербург; из волны облаков запылали там здания; там, казалось, парил кто-то злобный, холодный; оттуда, из воющего хаоса, уставился каменным взглядом, в туман выдавался черепом и ушами.
Все это незнакомец подумал; зажал он в кармане кулак; и он вспомнил, что падали листья.
Все знал наизусть. Эти павшие листья -- для скольких последние листья: он стал -- синеватая тень.
От себя же мы скажем: о, русские люди, о, русские люди! Вы толпы теней с островов не пускайте! Через летийские воды уже перекинуты черные и серые мосты. Разобрать бы их...
Поздно..." (ч. I, с. 34).
Здесь все стало сниженным, сглаженным. Выветрился сарказм, осталась ирония. Разобла-чительный пафос сменился ровным повествованием, без особого напряжения и смысловых переливов.
Белый действительно в берлинском издании "Петербурга" убирает отдельные сцены, которые могли быть истолкованы как выражение его скептического отношения к плодотворно-сти социального переустройства общества, к рабочему движению. Так, он изымает целиком главку "Митинг" из третьей главы романа. Подобные изъятия безусловно могли бы повести за собой общее изменение концепции романа, но при условии, что оно имело бы односторонний характер. Но этого не произошло. Параллельно Белый изымает (или сильно сокращает, лишая остроты и значительности) и разоблачительные страницы. Выше были приведены примеры на этот счет. Укажу еще на целиком изъятый отрывок, завершавший в "сириновс-кой" редакции главку "Да вы помолчите!.." главы первой. Вместо него в берлинском издании осталось многоточие, хотя разоблачительный и сатирический пафос этого отрывка сразу же бросается в глаза. От романа остается сухой костяк, контур, который может что-то дать лишь человеку, знакомому с "сириновским" текстом.
Крайне односторонне оценивая идейное содержание романа, Иванов-Разумник выдвигает концепцию, согласно которой сокращение производилось Белым будто бы под знаком полного изменения его идеологической структуры. Это изменение, по Иванову-Разумнику, проходило по линии замены равенства "революция--монголизм" другим равенством: "революция--скифство".77 Иными словами, революция из явления темного, разрушительного ("монголизм") превращается будто бы теперь у Белого в явление стихийное, возвышенное, ибо ее истоки уже лежат не в сфере подсознания, а в сфере неких "светлых", патриархально-первобытных начал жизни ("скифство").
Нетрудно увидеть за изложением этой концепции желание Иванова-Разумника сделать Белого берлинской редакции "Петербурга" своим союзником по "скифству" (за которым отчетливо просматривается эсеровская политическая платформа), противопоставив ему Белого "сириновской" редакции "Петербурга", который, естественно, союзником Иванова-Разумника по идеологии "скифства" стать не мог. Для него Белый эпохи берлинского издания "Петербу-рга" -- непревзойденный мастер, тонкий и чуткий художник, превосходный стилист. "Новую обработку или переработку романа, -- пишет Иванов-Разумник, -- автор произвел с глубо-ким вкусом, с тонкой выдержкой, с верным пониманием средств, которыми он -- сознательно или подсознательно -- стремился к определенной цели".78

77 "Вершины", с. 153-154.
78 Там же, с. 157.

Однако ничего подобного мы в работе Белого над текстом "Петербурга" не находим. Наоборот, в глаза бросается спешка, с которой производилось сокращение романа и результатом которой стали многочисленные стилистические ляпсусы, недоговоренности, нарушения смысла.
Вот некоторые примеры. В главе первой берлинского издания (главка "Письменный стол там стоял") сенатор Аблеухов пытается вспомнить, где ему уже доводилось встречать "незнако-мца с черными усиками" (Дудкина): "Как-то спускался он с лестницы; Николай Аполлонович, перегнувшийся через перила, с кем-то...: о знакомствах Николая Аполлоновича государственный человек не считал себя вправо осведомляться" (ч. I, с. 45). Зияние, отмеченное многоточием, вызывает недоумение. Оказывается, в "сириновской" редакции эта часть фразы имела такой вид: "с кем-то весело разговаривал" (главка "Разночинца он видел"). Многозначительность, к которой, по всей вероятности, стремился Белый в редакции 1922 г., получилась искусственной. В той же главке в берлинском издании имеется такой отрывок: "Лакей поднимался по лестнице; о, прекра-сная лестница! И -- ступени: мягкие, как мозговые извилины; по которой не раз поднимались министры" (ч. I, с. 47). Здесь явно нарушена грамматика: "которой" относится к слову ("лестни-ца"), стоящему в предыдущем предложении.79 В "сириновском"- издании весь этот пассаж имеет развернутый вид, и там нет никаких стилистических нарушений.

79 В издании "Никитинских субботников" (1928), пытаясь исправить эту оплошность, Белый еще более усугубляет ее. Фраза здесь имеет такой вид: "И -- ступени: мягкие, как мозговые извилины, по которым не раз поднимались министры" (ч. I, с. 47).

Но наиболее разительный пример спешки, приведшей к нарушению смысла, содержится в главке "Наша роль" (первая глава). Вот ее начало (по берлинскому изданию): "Петербургские улицы обладают одним не сомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих.
Это видели мы на примере с таинственным незнакомцем.
Он, возникши как мысль, почему-то связался с сенаторским домом; там всплыл на проспекте, непосредственно следуя за сенатором в нашем рассказе" (ч. I, с. 49). Фраза "Это видели мы на примере с таинственным незнакомцем" не подтверждается текстом, из которого ясно, что "видели мы" прямо противоположное -- не превращение незнакомца в тень, а превращение мысли, возникшей в сенаторской голове, в реального незнакомца с усиками. Дело объясняется тем, что, редактируя "сириновский" текст, Белый часть фразы, следующую за словами "превращают в тени прохожих", снимает. Имеет же эта часть такой вид: "тени же петербургские улицы превращают в людей". Вот теперь все понятно, в следующая фраза: "Это видели мы на примере с таинственным незнакомцем" никаких недоумений не вызывает.
Пример этот показателен. Сокращая роман, выбрасывая абзацы, фразы, части фраз и ничем их не заменяя, Белый невольно подчас нарушает логическую последовательность повествова-ния, благодаря чему утрачивается или нарушается смысл той или иной мысли, описания, разговора. Так, во второй главе (главка "Совершенно прокуренное лицо") в передаче разгово-ра Николая Аполлоновича с Дудкиным имеется такой эпизод ("сириновская" редакция):
"И теперь, услышавши резкую фистулу, произносившую "помня", Николай Аполлояович едва не выкрикнул вслух:
-- "О моем предложении?"
Но он тотчас же взял себя в руки; и он только заметил:
-- "Так, я к вашим услугам" <...>".
В берлинском издании этот разговор сжимается до того, что становится совершенно невнятным:
"Услышавши резкую фистулу, произносившую "помня", Николай Аполлонович выкрикнул:
-- "О моем предложении?.."
Но взял себя в руки; и только заметил:
-- "Я к вашим услугам" <...>" (ч. I, с. 105).
В одно и то же время Николай Аполлонович и "выкрикнул", и "только заметил".
То же самое произошло с началом четвертой главы (главка "Летний сад"). В "сириновской" редакции оно имело следующий вид: "Прозаически, одиноко туда и сюда побежали дорожки Летнего сада; пересекая эти пространства, изредка торопил свой шаг пасмурный пешеход, чтобы потом окончательно затеряться в пустоте безысходной: Марсово поле не одолеть в пять минут!" В берлинском издании смысл этого отрывка, достаточно ясный, изрядно нарушается: "Изредка торопил шаг пасмурный пешеход, -- окончательно затеряться: Марсово поле не одолеть в пять минут" (ч. I, стр. 191). Получается, что "пасмур-ный пешеход" "торопил шаг", спеша затеряться, тогда как на деле Белый к такому смыслу вряд ли стремился. Речь в романе идет о метафизических пространствах, со всех сторон окружающих человека; они или могут расширяться до размеров вселенной, или сужаться до размеров Мар-сова поля, но они губительны для человека. Однако сам человек вовсе не спешит "затеряться" в них, его субъективная воля в данном случае роли не играет.
Сильно пострадали в берлинском издании сцены, рисующие возвращение ночью Дудкина к себе на чердак, где его поджидает оборотень Шишнарфнэ. Вот Дудкин вошел в подъезд и вбежал на лестничную площадку. Посмотрев с ужасом вниз, он увидел, как "Махмудка шеп-тал господинчику обыденного вида, в естественном котелке с горбоносым, восточным лицом" (ч. П, 120). Что это за "естественный котелок"? Возможен ли котелок "неестественный" или "противоестественный"? Этого слова не было в "сириновском" тексте, и никаких недоуме-ний тут не возникало. Далее происходит встреча с Шишнарфнэ, который вступает с Дудкиным в разговор:
"-- "Извините, вы Андрей Андреич Горельский?"
-- "Нет, я Александр Иванович Дудкин..."
-- "Да, по подложному паспорту..."
Александр Иванович вздрогнул: он действительно
жил по подложному паспорту, но его имя, отчество
и фамилия были: Алексей Алексеевич Погорельский, а не Андрей Андреич Горельский". . В берлинском издании этот простой отрывок приобретает черты произнесенной скороговоркой невнятицы:
"-- "Андрей Андреич Горельский?"
-- "Нет, Александр Иванович Дудкин..."
-- "Да, но по паспорту..."
Александр Иванович вздрогнул; он жил по подложному паспорту: имя, отчество и фамилия: Алексей Алексеич Погорельский, а не Андрей Андреич" (ч. П, с. 121).
Здесь смешались подлинное и конспиративное имя Дудкина (ибо по паспорту как раз он и есть Дудкин). Далее в разговор входит тема Петербурга; Шишнарфнэ заявляет: "...впрочем, родина моя -- Шемаха: а я обитаю в Финляндии: климат Петербурга, признаюсь, и мне вреден". В берлинском издании фраза эта искажена до того, что утратила всякий смысл: "Впрочем, родина моя -- Шемаха; климат же мне вреден" (ч. П, с. 126). Что за климат? Климат Шемахи? Очевидно, нет; но в таком случае возникает вопрос, как может быть вреден климат вообще?
Затем разговор переключается на проблему "теневого мира" и характера "тени". Шишнар-фнэ утверждает: "Тень -- даже не папуас; биология теней еще не изучена; потому-то вот -- никогда не столкнуться с тенью: ее требований не поймешь; в Петербурге она входит в вас бациллами всевозможных болезней, проглатываемых с самою водопроводной водой..." Обычная для Белого мысль о Петербурге как дьявольском наваждении и столице теневого мира. Совершенно невнятный смысл приобретает она в берлинском издании: "Биология тени еще не изучена; требований ее не поймешь; она входит бациллами, проглатываемыми с водопроводной водою..." (ч. П, с. 127). Кто входит бациллами -- тень или биология тени?80

80 В издании "Никитинских субботников" (1928) фраза эта выглядит совсем нелепо: "Биология сновидений еще не изучена; требований ее не поймешь, она входит бациллами, проглатываемыми с водопроводной водою..." (ч. П, с. 120). Ясно сказано, что "входит" биология.

Но вот приступ бреда миновал, оборотень исчез. Дудкин остался один. Белый пишет ("сири-новская" редакция): "Александр Иванович, отдыхавший от приступов бреда, замечтался о том, как над чувственным маревом мира высоко он привстал". В берлинском издании, сжимая текст до предела, он и эту фразу лишает смысла: "Александр Иванович, отдыхавший от бреда, мечтал, как над чувственным маревом встал" (ч. П, с. 136). Так же поступает он и в описании пути, который проделывает Медный всадник, направляясь к дому Дудкина. В "сирино-вском" издании имелось такое сравнение (не совсем, впрочем, удачное); "конский рот разорвался в оглушительном ржанье, напоминающем свистки паровоза". В берлинском издании ржанье заменяется хохотом, и сравнение приобретает невероятный характер: "раздался конский хохот, напоминающий свисток паровоза" (ч. П, с. 133). И весь этот яркий колоритный пассаж, открыто ориентированный на Пушкина и отчасти Гоголя, становится сухим и безликим перечислением (к тому же с нелепой опечаткой -- вместо "встречные кони, фыркая, зашараха-лись в ужасе" и в берлинском издании, и в издании "Никитинских субботников" стало: "кони, фыркая, зашарахались").
Один из излюбленных приемов Белого при сокращении текста состоял в том, чтобы, выбросив слово (или часть фразы), либо заменить ее многоточием, либо не заменять ничем; и в том и в другом случае образуется смысловое зияние. Показательна в этом отношении главка "Конт-конт-конт!" в главе третьей. Так, в берлинской редакции читаем: "И подобие дружбы возникало к десерту: и иногда становилось им жаль обрывать разговор, будто оба боялись, что каждый из них в одиночку друг другу..." (ч. I, с. 160). Выпущены слова "сурово подписывал казнь". В том же месте отец вспоминает, как он обучал некогда сына: "Звезды, Коленька, далеко: от ближайшей -- пучок пробегает к земле два с лишним..." (ч. I, с. 160). Выпущено слово "года". И там же снова: "Неужели же отец пришел к заключению, будто кровь его -- негодяй-ская?" (ч. I, с. 160--161). Было "кровь от крови его", поскольку сенатор размышляет не о себе, а о своем сыне. В главе седьмой в сцене встречи Николая Аполло-новича с подпоручиком Лихутиным на Невском проспекте Лихутин бросает фразу: "Не для того я за вами бежал, чтобы мы говорили о какой-то там шее" (ч. П, с. 159). Но как раз о шее не было перед этим сказано ни слова, потому что абзац с упоминанием о ней оказался целиком выброшенным.
И таких случаев в берлинском издании "Петербурга" -- много. Поэтому мнение об этой редакции как об образцовой, выполненной "с глубоким вкусом" и "тонкой выдержкой", следует признать несостоятельным. Несостоятельной следует признать и другую мысль, также высказы-вавшуюся относительно берлинской редакции романа, -- о том, что Белый произвел сокращение текста будто бы исключительно в конъюнктурных целях, чтобы показать свою "лояльность" по отношению к советской власти. Такую "точку зрения" мы находим в упоминавшейся выше книге Н. Валентинова.81

81 Валентинов Н. Два года с символистами, с. 190--191. Правда, здесь же Н. Валентинов признается, что "во время писания этих строк" первого издания "Петербурга" у него в руках не было и он вынужден полагаться исключительно на память. Благодаря одной лишь этой невольной оговорке ответственное, казалось бы, заявление становится заявлением безответственным. Речь ведь идет о сличении текстов, как же тут можно полагаться на память? Н. Валентинов не знал книги Иванова-Разумника "Вершины"; он пользовался цитатами из нее, но приводил их по книге К. Мочульского (это видно из текста его воспоминаний). Сторонник левоэсеровской платформы Иванов-Разумник, естественно, не мог быть союзником меньшевика Н. Валентинова, считавшего, что "шаткость" критики Белым Запада "особенно видна в наши дни" (с. 193). Но в отношении к берлинскому изданию "Петербурга" они совпали: Иванов-Разумник из желания сделать Белого своим сторонником, Н. Валентинов -- из желания понять (и, главное, простить) Белому возвращение на родину в 1923 г.