Андрей Белый

“Мгла - лишь ресницами рождаемые пятна”

tranh theu tay

Реновация пятиэтажек в москве последние новости.

You may buy elavil without prescription online and get it by the parcel post

Моника Спивак. Мать, жена, сестра, дочь? (Объект влечений Андрея Белого). 1. Чужая “жена, облеченная в солнце”

Тексты А. Белого столь очевидно пригодны для психоаналитических штудий, что без какого-либо насилия могут быть помещены в учебные хрестоматии. В мемуарной и автобиографической прозе писатель подробнейшим образом рассказал про первые миги сознания и не до конца осознаваемые влечения, про мать и отца, их семейные отношения и их травматическое воздействие на формирующееся “Я” Бориса Бугаева. Автор “Петербурга” и “Москвы”, “Котика Летаева” и “Крещеного китайца” производит впечатление человека, нечаянно перепутавшего свой рабочий стол с кушеткой психоаналитика. А. Белый провоцировал на обнаружение у себя широкой гаммы комплексов — эдиповых и кастрационных, гомосексуальных и нарциссических… Эта особенность личности и творчества А. Белого не могла не обратить на себя внимание критики. В. Ф. Ходасевич, первооткрыватель темы, и его современные последователи двинулись по пути, указанном самим писателем: в центре их внимания оказались внутрисемейные проблемы Бугаевых, образы отца, матери и сына, появляющиеся, начиная с “Петербурга”, во всех романах позднего А. Белого[1].

В данной статье нас интересует объект влечений А. Белого: образы возлюбленных, механизмы опознания избранницы и способы осмысления любовной близости — родства.

Соловьевский культ Вечной Женственности, уже сам по себе предполагающий смешение духовного экстаза с экстазом эротическим, в полной мере был унаследован и развит поколением младосимволистов. А. Белый, А. Блок, С. Соловьев, В. Иванов на разные лады переживали и перепевали любовь к Подруге Вечной или Прекрасной Даме, к Жене, облеченной в Солнце или же окутанной “голубым покровом”. Любовь Небесная искала в их жизнестроительных мифах воплощения, Подруга Вечная приобретала более или менее четкие очертания подруги земной. У Блока, Иванова — более четкие, у А. Белого — менее. Блок и Иванов предпочитали “мистически влюбляться” в знакомых женщин, в конечном счете — в своих собственных жен. А. Белый — в чужих и как можно более недоступных.

Перечень мистических возлюбленных А. Белого не то, чтобы очень велик, но и не так уж мал. Семеро.

Самая яркая — Маргарита Кирилловна Морозова, жена известного промышленника и коллекционера М.А. Морозова, мать его детей. Светская дама, меценатка и “общественница”, она была старше А. Белого на 8 лет. В период наиболее интенсивного переживания влюбленности в М. К. Морозову поэт не был с ней знаком вовсе: он повстречал “Жену, облеченную в Солнце”, “воплощение Души мира, Софии Премудрости Божией”[2], на концерте, произвел себя в ее рыцари, стал писать экзальтированные любовные письма.

Впоследствии, когда в 1905 г. знакомство А. Белого с М. К. Морозовой состоялось, писатель вовсе не говорил даме о своих чувствах, хотя и продолжал писать любовные письма: мистическая любовь к Морозовой — Лучезарной Подруге и “Жене, облеченной в Солнце”, существовала отдельно, а светские и дружеские отношения с Морозовой — хозяйкой салона, устроительницей лекций и организатором издательских проектов — отдельно[3]. “И не на Вас смотрю я, смотрю на Ту, которая больше Вас. Та близится, ибо время близко”,[4] — теоретизировал сам А. Белый в письмах к М. К. Морозовой.

Если верить мемуарам Белого, то мистическая любовь к М. К. Морозовой была не первым его увлечением подобного рода. Первое случилось задолго до того, как Боря Бугаев стал символистом Андреем Белым, прочитал сочинения Вл. Соловьева и вообще научился читать.

Первой дамой его детского сердца стала трехлетняя Маруся Стороженко, дочь отцовского друга, профессора Н. И. Стороженко. “Увлечение Марусей”[5] датируется 1885 годом: влюбленный был четырех лет от роду. Однако и в таком раннем возрасте обнаруживается общая для всех будущих мистических влюбленностей А. Белого схема: “… мне было прислугою внушено, что Маруся Стороженко — моя невеста; я поверил этому: и убедил себя, что в Марусю влюблен <…> в ответ на мое заявление о том, что я Марусин жених, Маруся ответила мне, что жених ее не я, а Ледя Сизов (сын В. И. Сизова, заведующего Историческим музеем). Тем дело и ограничилось” (НР., 216-217).

В автобиографической повести “Котик Летаев” писатель придает своей влюбленности в чужую невесту гораздо больше значения, чем в мемуарах: “Все, что было, что есть и что будет: теперь между нами <…> Соня Дадарченко есть: ничего больше нет”[6]. О мистическом характере чувства свидетельствует, в частности, и то, что писатель переименовывает Марусю Строженко в Соню Дадарченко — в Софию.

Как и в случае с М. К. Морозовой, чувства к Соне Дадарченко приправлены религиозными коннотациями: “Соня Дадарченко <…> какая-то вся «т е п л о т а», которую подавали нам в церкви, — в серебряной чашке — ее бы побольше хлебнуть: не дают <…>“ (КЛ., 122). Если М. К. Морозова уподобляется “Жене, облеченной в Солнце”, из Откровения Иоанна Богослова, то Соня подается в евхаристическом контексте: “теплота” — вода, вливаемая на литургии в чашу перед причастием.

Для А. Белого значимым в его чувстве была сама любовь к вечно-женственному, а уж привязывание любви к образу реальной женщины вторично, случайно. Он подчеркивает, что любовь к Соне не является любовью к конкретной девочке: “И — ослепительна будущность: моей любви… — я не знаю к чему: ни к чему, ни к кому: —

— Любовь к Любви!” (КЛ., 121).

Соня, разумеется, не замужем, но и она — подобно Морозовой — принадлежит другому, что, впрочем, ничуть не расстраивает и не останавливает влюбленного:

“— Не твоя я.
—Я — Димина…
А сама улыбается ясненьким личиком.
Это ясное личико — мило.
Целую ее” (КЛ., 123-124).

Итак, Маруся Стороженко, Маргарита Кирилловна Морозова… Далее последовали мистико-эротические отношения с писательницей символистского круга Ниной Ивановной Петровской, супругой С. А. Соколова, владельца издательства “Гриф”. Здесь А. Белого постигло разочарование. Петровская не хотела быть мистической возлюбленной и “Женой, облеченной в Солнце”, пыталась найти в чувствах А. Белого не “Любовь к Любви”, а любовь к ней самой. И Белый закономерно бежал, испугавшись, что Н. И. Петровская разрушает его мистериальную идею[7]. Потом — столь же трагическая, сколь и мистическая влюбленность в Любовь Дмитриевну Менделееву, жену и “Прекрасную Даму” А. Блока. Чувства А. Белого к этим чужим женам стали не только фактами его личной жизни, но и общеизвестными событиями литературной жизни эпохи, нашли отражение и в многочисленных мемуарах, и в классических произведениях серебряного века, а потому не требуют пространных пояснений.

Очередное мистическое прозрение настигло писателя при встрече с Марией Яковлевной Сиверс, секретарем и женой его духовного учителя, основателя антропософии Рудольфа Штейнера: “Вся огромность Марии Яковлевны открылась мне <…> с октября 1913 г.; с этого времени я почувствовал, что между нами возникла особая, непередаваемая связь <…> ее лейтмотив в душе вызывал во мне звук, оплотняемый словами: «Сияй же, указывай путь, / веди к недоступному счастью/ Того, кто надежды не знал./ И сердце утонет в восторге при виде тебя…». Разумеется, в этом непонятном мне обоготворении М.Я. не звучали ноты «влюбленности»; и все же: образ ее для был для меня символом Софии…”[8].

При Штейнере и М. Я. Сиверс А. Белый провел четыре года жизни, с 1912 г. по 1916 г. Тогда он уже был связан с Анной Алексеевной Тургеневой. Ася единственная из его мистических избранниц не была ни чужой женой, ни чужой невестой[9]. Но и в ней А. Белый хотел видеть не Асю, а “Ту, которая” за ней: “мне она — юный ангел <…> и — любовался я издали ей; мне казалось: она — посвятительный вестник каких-то забытых мистерий”[10].

Потом произошла встреча с Клавдией Николаевной Васильевой, супругой доктора П. Н. Васильева. Верной спутницей жизни А. Белого она была с середины 1920-х, развелась с первым мужем в 1931 г., тогда же вышла замуж за А. Белого. Клавдия Николаевна — последняя любовь поэта, как выясняется, — тоже мистическая: “Клодя, — не могу о ней говорить! Крик восторга — спирает мне грудь. <…> вместо нея вижу — два расширенных глаза: и из них — лазурная бездна огня <…> Она — мой голубой цветок, уводящий в небо”[11].

“Очами, полными лазурного огня”, глядела на Вл. Соловьева в поэме “Три свидания” встреченная в египетской пустыне Лучезарная Подруга — София[12]. Вслед за Соловьевым, А. Белый, описывая свою Лучезарную Подругу — К. Н. Васильеву, обращается к тем же строкам из стихотворения М. Ю. Лермонтова “Как часто пестрою толпою окружен…” (1840): “Люблю мечты моей созданье / С глазами, полными лазурного огня…”[13].

Вообще, в поисках аналогий собственному весьма странному восприятию женского пола писатель неоднократно обращался к литературному и мистическому опыту предшественников, в первую очередь — к опыту Лермонтова, собрата по переживанию мистической любви. “«Нет, не тебя так пылко я люблю» <…> Но кого же, кого?” — размышляет вслед за Лермонтовым А. Белый и вместе с Лермонтовым отвечает: “«Люблю мечты моей созданье / С глазами, полными лазурного огня». Вот кого любит Лермонтов”[14].

Тот же вопрос — “«Нет, не тебя так пылко я люблю» <…> Но кого же, кого?” — можно было бы переадресовать самому Белому, постоянно опознававшему в своих избранницах “Ту, которая за ними”. Единое “созданье мечты” А. Белого четко просматривается во внешнем облике его избранниц. Все возлюбленные писателя оказываются в прямом смысле слова на одно лицо, они все “выкрашены” в одну цветовую гамму — желто-голубую, или, если обозначить ее возвышенным слогом А. Белого — золотолазурную.

Вот детская любовь Котика Летаева: “Соня Дадарченко <…> в желтых локонах: из-под них удивляются два фиалковых глаза на мир”. “Два бирюзеющих Сонина глаза”, “девочки в желтых локонах” (КЛ., 123), питают чувства автобиографического героя повести: “два фиалковых глаза безмолвно проходят в меня, бархатея и ластясь мне синью и ширью” (КЛ., 128, 123, 124).

А вот М. К. Морозова, выведенная в первой книге А. Белого, “Симфония (2-ая, драматическая)” (1902), под именем “Сказка”: “…два синих глаза, обрамленных рыжеватыми волосами, серебристый голос и печаль безмирных уст”[15]. По этим признакам узнал в ней “Жену, облеченную в Солнце”, золотобородый аскет — главный герой “Симфонии”. Естественно, аскет тотчас же пленяется, и образ мистической возлюбленной начинает преследовать его воображение: “И опять, как всегда, два синих, печальных глаза, обрамленных рыжеватыми волосами, глядели на аскета…”[16] (Симф., 164).

Л. Д. Блок также запала в душу А. Белому, “влюбила” его в себя, когда “сидела на уголочке дивана <…> положив золотистую голову на руку; слушала, — и светила глазами”[17]. Она напоминала поэту “"царевну", златокудрую в розово-струйном хитоне” (ВБ., 87), казалась похожей на богиню Флору: “молодая, розовощекая, сильная, с гладкой головкою, цвета колосьев…” (ВБ. 86). По свидетельству второй жены А. Белого, “основным в его отношениях с Л. Д. Блок было влечение к ней как к женщине. Нравились в ней голубые глаза с "разбойным разрезом", золотистые волосы и изумительный, "миндального лепестка" цвет лица”[18].

В рассказе “Куст” (1906), где отразилась сложная романическая коллизия, связавшая судьбы А. Белого, А. А. Блока и Л. Д. Блок, Иванушка-дурачок, то есть А. Белый, борется с кустом-колдуном, полонившим красну девицу, огородникову дочку. Героя “дурманило русалочных кос золото”, “волос потоки — желтый мед, ей на плечи стекавший”, его сердце не могло “вынести ее несказуемых, ее синих, ее, хотя бы и мимолетных взоров из-под тяжелых, как свинец, темных ее ресниц”[19]. На этом основании он прозрел в огородниковой дочке пленную душу (свою собственную или Мировую — не важно) и вступил в неравный бой за ее освобождение.

Деревенская баба Матрена из романа “Серебряный голубь”, увлекшая и погубившая главного героя, тоже списана с Л. Д. Блок. Здесь А. Белый не только не восхваляет небесную красоту возлюбленной, а напротив, обидно и жестоко мстит за поруганное, но все еще владеющее им чувство. Матрена, “как ведьма, пребезобразна”, “когда-то прошелся на ее безбровом лице черный оспенный зуд <...> груди отвислы <...> выдается живот”… Однако — несмотря на знаки падения, деградации — по-прежнему “волосы ее рыжи” (“рыжие космы”, “кирпичного цвета клоки вырывались нагло из-под красного с белыми яблоками платка”), а глаза сини: “Такие синие у нее были глаза — до глубины, до темноты, до сладкой головной боли <…> два аграмадных влажных сапфира медленно с поволокой катятся там в глубине — будто там окиян-море синее расходилось из-за ее рябого лица…”. Эти глаза и “рыжие космы” указывают со всей непреложностью, что их обладательница — та самая “люба”, которую герой неосознанно “искал и нашел”, что она и есть “святая души отчизна”[20].

В отличие от Л. Д. Блок, портрет М. Я. Сиверс Белый рисует с благоговением, но внешние приметы избранницы остаются прежними: “женщина с очень строгим лицом, с очень ясными синими и пронзительными глазами, с волною волос золотых”. А. Белому запомнилась она — “синеокою, златоволосою и румяной”[21]. Писатель подчеркивал испытываемое им чувство потрясения, “когда она, проходя с букетом роз или ландышей, сияя лазурью глаз и золотом волос, расточала свою милостивую улыбку, которая бывала иногда не улыбкой, а солнышком”[22].

В автобиографической повести “Записки чудака” первая жена А. Белого Ася Тургенева выведена под именем Нелли. Ася не была ни рыжей, ни голубоглазой, но автор акцентирует исходящее от возлюбленной “солнечное” впечаление-излучение: “мне светила она, мое солнышко, шесть с лишним лет” (ЗЧ., 328); “два глаза, лучистых и добрых, мягчили ее неуклонную думу чела <…> Мне она — юный ангел: сквозной, ясный, солнечный” (ЗЧ., 291-292). Порой возникает и необходимый “золотеющий локон” или “золотеющая вея кудрей” (ЗЧ., 326, 327). В стихах влюбленный поэт еще более последовательно наделяет даму сердца теми чертами, которые желает в ней разглядеть: “Опять золотеющий волос, / Ласкающий взор голубой; / Опять — уплывающий голос; / Опять я: и — Твой, и — с Тобой”[23]. “Слово найдено”, искомые компоненты — голубой цвет глаз и золотой цвет волос — соединены.

Последняя мистическая любовь А. Белого, Клавдия Николаевна Васильева, тоже не вполне отвечала необходимым внешним критериям избранницы. “Лазурной бездны огня”, исходящей из ее глаз, было недостаточно. Изобразив свою вторую жену в романе “Москва” под именем Серафимы — медицинской сестры, вернувшей Коробкина к нормальному существованию и ставшей ему верной спутницей жизни, А. Белый попытался исправить положение: “пучочек волосиков с отблеском золота, — рус”, “никто б не сказал, что глазенки бесцветные <…> умеют голубить и голубенеть”[24]. Однако Коробкин, постигший душу Серафимы, открывает в ней и золото, и лазурь: “<…> глаза ее, золотом слез овлаженные, — голубенели звездою” (М., 474). А к концу романа малопривлекательный “пучочек волосиков с отблеском золота” преобразуется под любящим пером писателя в необходимое “золото мягких волос” (М., 608).

Труднее всего было “перекрасить” Н. И. Петровскую, ее “зловещие черные волосы” и “огромные карие, грустные, удивительные ее глаза”[25]. А. Белый, впрочем, не очень старался, ведь эта недолгая мистическая влюбленность оказалась профанной и принесла лишь разочарования. Но все же некоторые попытки предпринимались. В стихотворении “Предание”, навеянном отношениями с Н. И. Петровской, лицо героини, Сибиллы, — это “облачко, закрывшее лазурь, / с пролетами лазури / и с пепельной каймой” (Ст., 82). Волосы возлюбленной осветляются, от черных до пепельных, и подсвечиваются солнечным светом: “Диск солнца грузно ниспадал <…>/ Сивилла грустно замерла,/ Откинув пепельный свой локон” (Ст, 82). А карие глаза становятся “пролетами в лазурь”[26], то есть, как и положено, — “голубенеют”.

Итак, желтоволосость и голубоглазость для А. Белого — те признаки, по которым он опознает мистическую возлюбленную. Если же реальная дама сердца нужными глазами и волосами обладает не вполне, то поэт щедро наделяет ее недостающими внешними параметрами. Очевидно, что причина такого постоянства не в скудости воображения. Различные оттенки желтого и голубого, золотого и лазурного призваны символизировать солнце и небо, указать на солнечную и небесную природу избранницы: Лучезарной Подруги и Небесной жены.

Наиболее откровенно связь с солнцем и небом означена в рассказе “Световая сказка” (1904): “Ее глаза — два лазурных пролета в небо — были окружены солнечностью кудрей и матовой светозарностью зорь, загоревшихся на ее ланитах”[27]. Именно потому, что героиня рассказа несет на себе отблеск солнца, она и становится объектом мистической любви: “Вся солнечность, на которую я был способен, все медовое золото детских дней, соединясь, пронзили холодный ужас жизни, когда я увидел Ее. И огненное сердце мое, как ракета, помчалось сквозь хаос небытия к Солнцу <…>“ (Ск., 242). Показательно, что и здесь герой любит не саму героиню, а “Ту, которая больше нее”.