Андрей Белый

“Мгла - лишь ресницами рождаемые пятна”

+5 трейнер Sims: Vacation, The (The Sims: On Holiday)

Моника Спивак. Мать, жена, сестра, дочь? (Объект влечений Андрея Белого). 2. Солнце как “смутный объект желания”

Любовь к солнцу А. Белый провозгласил основой своего жизненного кредо еще на заре литературной карьеры. Именно он актуализировал в русской литературе начала 20 века миф об аргонавтах, влюбленных в солнце, влекомых к солнцу, готовых улететь к солнцу[28]. Аргонавтические интенции А. Белого нашли выражение в стихах из сборника “Золото в лазури” (1904) и в ранней прозе.

Аргонавты А. Белого вечно тоскуют о солнце, его прославляют и вечно к нему стремятся. “За солнцем, за солнцем, свободу любя, / умчимся в эфир / голубой!…” (Ст., 24); “Летим к горизонту: там занавес красный /сквозит беззакатностью вечного дня./ Скорей к горизонту!…” (Ст., 28), — предлагает поэт в программных стихотворениях с красноречивыми заглавиями: “Золотое руно” (1903), “За Солнцем” (1903) и др.

Само по себе прославление Солнца, конечно же, нельзя назвать оригинальной находкой поэта. Однако у А. Белого имеется черта, отличающая его от поэтов-современников, также сделавших воспевание солнца своей темой. Солнце у А. Белого — женского пола. В отличие, например, от солнца у В. Иванова или К. Бальмонта.

“Будем как солнце”, — призывал К. Бальмонт, так как в его восприятии солнце — это “жизни податель, / Бог и создатель, / страшный сжигающий свет”, способный воспламенить, сделать “страстной, / жаркой и властной / душу” поэта[29]. Для В. Иванова небесное светило — это “Солнце-Сердце”, “Солнце-двойник”, “гость мой, брат мой, лютый змей”, “Царь, сжигающий богатый, самоцветный свой венец”[30] и т.д. “Кто б ни был, мощный, ты, — перебирает поэт солнечные дефиниции:

— царь сил — Гиперион,
Иль Митра, рдяный лев, иль ярый Иксион,
На жадном колесе распятый,
Иль с чашей Гелиос, иль с луком Аполлон,
Иль Феникс на костре, иль в пламенях дракон,
Свернувший звенья в клуб кольчатый, —
Иль всадник под щитом на пышущем коне,
Иль кормщик верхних вод в сияющем челне,
Иль ветхий днями царь с востока”[31] …

В общем, как бы солнце ни было представлено, оно все равно окажется верховным мужским божеством.

У А. Белого не так. Для него солнце — это “образ возлюбленной — Вечности”, “Вечности желанной”, “с ясной улыбкой на милых устах”. “Глаза к небесам подними, — утверждает поэт, — с тобой бирюзовая Вечность. // С тобой, над тобою она, / ласкает, целует беззвучно….” (Ст., 22-23).

А. Белый развивает здесь тему Вл. Соловьева, выраженную в его программных строках: “Смерть и Время царят на земле, — / Ты владыками их не зови; / Все, кружась, исчезает во мгле, / Неподвижно лишь солнце любви”; “Зло пережитое /Тонет в крови, — / Всходит омытое / Солнце любви”[32]. Соловьевское “солнце любви” божественной, помещенное в контекст беловского аргонавтического мифа, становится солнцем любви женской: “Пронизала вершины дерев/ желто-бархатным цветом заря. / И звучит этот вечный напев:/ «Объявись — зацелую тебя…»“ (Ст., 28-29); “Полосы солнечных струн златотканные / в облачной стае горят…/ Чьи-то призывы желанные, / чей-то задумчивый взгляд” (Ст., 38).

Наделяя солнце атрибутами женственности, А. Белый активно пользуется весьма специфическими образами-заместителями. Солнце — это “окно в золотую ослепительность”, или “кольцо золотое”, или “роза в золоте кудрей”, которая “красным жаром разливается”. Солнце и его воздействие ассоциируется с обволакивающими тканями (нежным бархатом или лобзающим атласом), с тянущимися нитями или ветвями — со всем тем, что дает тактильное ощущение ласки и желанной близости. Герою аргонавтической лирики А. Белого кажется, что “нити золота тешат” его (Ст., 28-29), что “воздушные ткани / в пространствах лазурных влачася, шумят,/ обвив” его “холодным атласом лобзаний (Ст., 28), что “ветви <…> золотых, лучезарных дерев” “страстно тянутся” к нему (Ст., 28-29) и т.п.

То же “тактильно-тканевое” влечение фигурирует и при описании чувств к женщине. По мнению Котика Летаева, Соня Дадарченко — “какая-то вся, как мое пунцовое платьице, о которое мне приятно тереться, которое хочется мять” (КЛ., 121).

И солнце, и возлюбленные наделяются у А. Белого вкусовой привлекательностью. В стихотворении “Возврат” происходит детальная сервировка солнца к столу — с последующим экстатическим его пожиранием:

“На пир бежит с низин толпа народу.
Стоит над миром солнца шар янтарный. <…>
Подножье пира — льдистая вершина.
Пылает скатерть золотом червонца.
В сосудах ценных мировые вина:
Вот тут — лазурь, а там — напиток солнца. <…>
Венчая пир, с улыбкой роковою
Вкруг излучая трепет светозарный,
Мой верный гном несет над головою
На круглом блюде солнца шар янтарный <…>
В очах блеснул огонь звериной страсти.
С налитыми, кровавыми челами
Разорванные солнечные части
Сосут дрожаще-жадными губами” (Ст., 79-80).

Соня Дадарченко же “какая-то вся — «теплота», которую подавали нам в церкви, — в серебряной чашке — ее бы побольше хлебнуть: не дают” (КЛ., 122). В рассказе “Куст” Иванушку очаровывает в героине то, что ее “волос потоки — желтый мед” и т.п.

Мотив солнечного пира, выпивания или выплескивания солнечного вина, постоянно присутствует у А. Белого. Озаренный солнцем небосвод сравнивается с выплеснутым кубком вина, само светило — с “грецким орехом, изливающим солнечность”[33], солнечный контур приобретает вид “апельсинный и винный”, в “диск пламезарного солнца” превращает фантазия поэта запущенный в небо ананас, из которого лирический герой еще умудряется нацедить в бокалы солнечно-ананасовой влаги[34]… Аргонавтическое желание достичь солнца замещается навязчивым желанием вкусить солнце. Так, в “Световой сказке” дети, влюбленные в солнце, “собирали, как пчелы, медовую желтизну лучей”, просили у взрослых “золотого вина, полагая, что это напиток солнца”, любовались тем, как “потоки белого золота <…> качались на песке лучезарными яблочками” (Ск., 240). А герой лирического отрывка в прозе “Аргонавты” свое стремление к солнцу объясняет таким образом: “Вот из-за моря встал золотой орех… Несись, моя птица… Я хочу полакомиться золотыми орешками!” (Арг., 237).

Однако полакомиться золотыми орешками солнца, проникнуть в солнечную сердцевину аргонавту не удается. Он пролетает мимо желанной цели. Та же участь постигнет его последователей: “Обнаружились все недостатки крылатого проекта <…> Предвиделась гибель воздухоплавателей и всех тех, кто ринется вслед за ними. Человечество в близком будущем должно было соорудить множество солнечных кораблей, но всем им будет суждена гибель <…> С ужасом понял великий магистр, что, пока внизу его имя прославляют, как имя нового божества, низводящего солнце, в веках ему уготовано имя палача человечества” (Арг., 237-238).

Солнце у А. Белого — недосягаемый объект влечения. “Ускользающий солнечный щит” (Ст., 24-25) то садится за море, оставив влюбленному герою лишь “отблеск червонца среди всплесков тоски”, то исчезает в туче, “окаймив ее дугой огнистой” (Ст., 26-27), то покрывается “пеленой из туманов”, то просто “уходит в неизвестность” (Ст., 28). Герой вынужден печально констатировать, что “золотое старинное счастье, золотое руно” манит, но исчезает, что стремление к желанному солнцу-вечности — это “путь к невозможному”, удовлетворяясь не столько самим солнцем, сколько его производными — солнечностью, лучезарностью и т.п.: “Нет сиянья червонца. / Меркнут светочи дня / Но везде вместо солнца / ослепительный пурпур огня” (Ст., 24-25).

Если взрослый герой лирики смиряется с таким положением вещей, то ребенок из “Световой сказки” упорствует в стремлении к солнечному обладанию. Все его детство рисуется как череда подобных безнадежных попыток. То он пытается выпить солнце: “Я не знаю, чего нам хотелось, но однажды я попросил у отца золотого вина, полагая, что это — напиток солнца. Мне сказали, что детям рано пить вино”. То хочет окунуться в солнечную лужу: “Иногда мы прыгали по лужам <…> и пели хором: «Солнышко-ведрышко». Ослепительные брызги разлетались во все стороны, но когда возвращались домой, взрослые говорили, что мы покрыты грязью. Смутно понимали мы, что все это хитрей, чем кажется”. То намеревается унести солнце с собой: “После дождя лужи сияли червонцами. Я предлагал горстями собирать золотую водицу и уносить домой. Но золото убегало, и когда приносили домой солнечность, она оказывалась мутной грязью, за которую нас бранили” (Ск., 240).

Для ребенка солнце становится объектом влечения запретным, табуированным: вино пить запрещают, за “мутную грязь” бранят. Как дети, таящие от взрослых свою любовь к “солнечности”, аргонавты, готовящие отлет к солнцу, держат замысел в секрете, считают себя солнечными заговорщиками.

В чем же причина столь сильного влечения к солнцу? Согласно концепции А. Белого, влюбленные в солнце являются детьми солнца: “Поют о Солнцах дети Солнца” (Ск., 239), “О Солнце мечтали дети Солнца” (Ск., 240); “Дети Солнца, вновь холод бесстрастья! / Закатилось оно — золотое старинное счастье — золотое руно!” (Ст., 24) и т.п.

Солнце — это родина, от которой волей судьбы дети солнца оказались оторваны. Представления о матери-земле А. Белый переносит на небесное светило. В стихотворении “Светлая смерть” герой выпивает “кубок сверкающий — Солнце”, чтобы достичь обетованного неба: “Полдневные звезды мне в душу/ Глядятся, и каждая «Здравствуй» / беззвучно сверкает лучами: / «Вернулся от долгих скитаний — /Проснулся на родине: здравствуй»“ (Ст., 366).

Именно потому, что солнце — это родина, “дети солнца” так тоскуют при солнечном закате и всеми способами стремятся к солнечному обладанию: они пьют, едят солнце, одеваются в солнечную одежду и т.п. По той же причине аргонавты А. Белого мечтают не просто долететь до солнца, но туда переселиться, там жить. Для этого псвевдомифологические аргонавты строят транспортное средство, корабль “Арго”. У аргонавта “в миру” другой путь достижения той же цели — через обладание солнечной возлюбленной: “Вся солнечность, на которую я был способен, все медовое золото детских дней, соединясь пронзили холодный ужас жизни, когда я увидел Ее. И огненное сердце мое, как ракета, помчалось на Солнце, далекую родину” (Ск., 242).

Наверное, детьми Солнца могли бы назвать себя и герои стихов Бальмонта или Иванова. Ведь и там солнце — “жизни податель”. Однако у них “струится” оно “изволением Отца”[35], тогда как у А. Белого — явно “изволением матери”. А. Белый превращает унаследованное от Вл. Соловьева “солнце любви” не просто в солнце любви женской, но в солнце любви материнской. В числе персонажей рассказа “Световая сказка”, где ребенок ощущает себя “дитем солнца”, присутствует его нелюбимый отец — “седой и скорбный” старик, сидящий “на фоне зияющей тьмы” и смотрящий на то, как “две свечи погребально светили ему” (Ск., 240). Место второго родителя — матери — пустует: его занимает солнце…

В построении сборника “Золото в лазури” завуалированно соблюдена та же “семейная” система образов. Есть “я”, декларирующий влюбленность в солнце. Есть отец: в стихотворении “Разлука” (Ст., 92-93) говорится о смерти Николая Васильевича Бугаева, скончавшегося в 1903 г. Есть и указание на особо значимую роль “материнского субстрата” “Золота в лазури”. На авантитуле книги А. Белый поместил посвящение: “Посвящаю эту книгу дорогой матери”, — Александре Дмитриевне Бугаевой…

Своих голубоглазых и золотоволосых возлюбленных А. Белый любит потому, что на них лежит отпечаток, отблеск солнечности. Его же открыто декларированная тяга к солнцу является формой выражения влечения к матери. Если это так, то утверждение А. Белого, что он любит не конкретных женщин, а “Ту, которая” за ними и “больше них”, наполняется вполне определенным содержанием. Туманное “мечты созданье” “с глазами, полными лазурного огня”, приобретает четкие очертания матери — А. Д. Бугаевой. В стремлении героя к матери-солнцу солнечная возлюбленная оказывается лишь опосредующим звеном, промежуточной станцией.