Андрей Белый

“Мгла - лишь ресницами рождаемые пятна”

Моника Спивак. Мать, жена, сестра, дочь? (Объект влечений Андрея Белого). 4. “Дитя-Солнце”

Возведение мистической возлюбленной в материнский чин обнаруживается и в ряде других текстов А. Белого. Наиболее просто такому возведению поддавался “солнечный образ Марии Яковлевны Сиверс”[40]. “Сиверс, милая, близкая, строгая: что-то нежно-материнское…”, — так вскоре после знакомства характеризовал ее А. Белый[41]. Вступление А. Белого на путь ученичества к Р. Штейнеру и принятое им решение связать свою жизнь с антропософией привели к тому, что писатель стал испытывать “совсем новое отношение к доктору и к М. Я.”: “<…> чувствую нечто вроде сыновления; чувствую, что я не только ученик доктора, но что я и сын его; М. Я. с той поры становится в моем внутреннем мире чем-то вроде матери: она является мне в снах; в бодрственном состоянии я часто слышу ее в сердце своем; она как бы во мне живет; и наставляет меня”[42].

И Сиверс, и Морозова были старше А. Белого, потому ему не составляло особого труда видеть в них материнское начало[43]. С Л. Д. Блок это было несколько труднее, но А. Белый справился. В 1905 г., живя вместе с четой Блоков в Шахматово, он начинает работать над поэмой с явным аргонавтическим заглавием: “Дитя-Солнце”. Как и все творчество А. Белого той поры, поэма была вся “насквозь золото, насквозь — лазурь: по приемам, по краскам”[44]. “Поэму готовил я для прочтенья у Блоков, — вспоминал А. Белый, — ее нашпиговывая намеками, понятными лишь нам троим”[45]. Блок, первый слушатель поэмы, говорил, что поэма — “в паре с его стихами о Даме”.

Рукопись произведения была потеряна, но содержание поэмы А. Белый позднее пересказал в мемуарах: “<…> под лепет берез я строчил: поэму “Дитя-Солнце” <…> ее сюжет — космогония <…> жители разыгрывают пародию на борьбу сил солнца с подземными недрами; вмешан профессор Ницше, — в усилиях: заставить некоего лейтенанта Тромпетера наставить рога лаборанту Флинте, чтобы от этого сочетания жены лаборанта с Тромпетером родился младенец, из которого Ницше хотел сделать сверхчеловека <…> мамаша “младенца”, мадам Флинте, оказывается: незаконной дочерью Менделеева; ее мать — крестьянка деревни Боблово; отец ее, подслушавший ритм материи, — хаос; она — “темного хаоса светлая дочь”; великий химик показывает фигу профессору Ницше, открывая ему, что: его внук — не плод любви дочери к лейтенанту, а — к захожему садовнику; садовничьи дети — не сверхчеловеки” (МдР., 22-23). И так далее. В финале “рыжебородый праотец рода Флинте”(МдР., 22) ведет “бой с «солнечным» лейтенантом” (МдР., 24). В общем, по признанию самого автора, сюжет у поэмы оказался весьма “витиеватым” (МдР., 23).

В этой чудовищной неразберихе сюжетных линий ясно одно: дама “«солнечного» лейтенанта” и мать солнечного дитяти — это Л. Д. Блок. Ведь она в поэме — “темного хаоса светлая дочь”, плод любви великого ученого-химика и крестьянки из деревни Боблово. В мемуарах “Начало века” А. Белый вспоминал, что происхождение Любови Дмитровны, дочери Д. И. Менделеева от второго брака (с А. И. Поповой), было предметом шахматовских шуток и каламбуров: “<…> полномясая Анна Ивановна — кто ж как не знак материальной субстанции; очень эффектно: старик Менделеев затем и женился на ней, чтобы хаос материи в ритме системы своей опознать <…> — «Ну, а Люба?» — «Конечно же, темного хаоса светлая дочь»“ (НВ., 378-379)

Если — с этой точки зрения — разобраться в сюжете поэмы, в запутанных семейных и околосемейных связях Ницше с Менделеевым, клана Тромпентеров с кланом Флинте, лейтенантов с лаборантами, крестьянками и садовниками, то окажется: в произведении воспроизводится та же сюжетная модель, что и в “Симфонии”. Носителем авторской идеологии, очевидно, является “«солнечный» лейтенант”. Он разительно напоминает как многочисленных солнечных рыцарей и аргонавтов из “Золота в лазури”, так и золотобородого аскета “Симфонии”. То, что лейтенант — ницшеанец, а аскет — соловьевец, их только сближает: в системе символистских ценностей Ницше и Соловьев — фигуры равнозначные.

И Сказка, жена кентавра, и жена лаборанта Флинте мадам Флинте привлекают солнечных аскетов и лейтенантов именно как матери “священных младенцев”. Ну, от кого, кроме как от Жены, облеченной в солнце, должен, к примеру, “дитя-солнце” быть рожден? Сходным образом, в обоих произведениях “священные младенцы” оказываются “обманными младенцами”: с ними связана некая труднопостигаемая тайна, обнаружение которой разрушает мистические планы героев-любовников. В “Симфонии” раскрывается правда о поле ребенка, в поэме — правда о его происхождении.

Очевидно, что в именовании героя-любовника и героя-сына — “Дитя-Солнце” и “«солнечный» лейтенант” — содержится намек на то, что это разные стадии взрастания одного и того же персонажа, причем, персонажа автобиографического. Подобно симфоническому “младенцу”, да и другим солнечным детям А. Белого, “дитя-солнце” поэмы мыслился в ряду авторских двойников.

Получается, что и в “Симфонии”, и в поэме избранница автобиографического влюбленного одновременно мать автобиографического дитяти. В обоих случаях на эту женскую роль назначается мистическая возлюбленная самого А. Белого. Только в “Симфонии” роль возлюбленной-матери исполняет М. К. Морозова, а в поэме “Дитя-Солнце” — Л. Д. Блок[46].

Таким образом, А. Белый оказывается сыном собственной возлюбленной, а возлюбленная — его собственной матерью. Возможно, источником такого “расчленения” своего “я” служили детские воспоминания писателя.

Александра Дмитриевна Бугаева не очень ладила с мужем, имела поклонников и тянулась к светским развлечениям, за которыми ездила в Петербург. Петербургские вояжи и любовные увлечения матери запомнились сыну, отразившись в его автобиографической прозе. “Это все, Лизанька, — дрянь: мишура, немчура; это нам ни к чему, это нам не к лицу! <…> Какая же это там жизнь <…> Певцы, лоботрясы, гусары…” (КК., 204), — безуспешно пытался в повести “Крещеный китаец” декан-математик образумить мать героя. Как впоследствии вспоминал сам А. Белый, “«лоботрясы», кавалеры матери, потрясали детское воображение <…> но тут поднимался отец и гусаров вышучивал <…> «Котик», по представлению матери, должен был стать, как эти «очаровательные» молодые люди, а в нем уже наметился «второй математик»; и — поднимались бури” (НР., 102-103). Бури грозили отлучением от матери, лишением ее ласки и любви: “Заруби у себя на носу: ты мне будешь чужой!” (КК., 212); “Так и знай: я не мать!” (КК., 224). Стремление сохранить материнскую любовь порождало у “Бореньки” желание самоотождествиться с поклонниками матери, оставаясь при этом ее сыном. “Между гусаром и цепкохвостой обезьяной в виде "Бореньки-доцента" рвалась моя жизнь” (НР., 103), — констатировал он. В творчестве А. Белый разорвал “свою жизнь” между сыном матери и ее кавалером.

В “Котике Летаеве”, “Крещеном китайце”, как и в мемуарах, о кавалерах и поклонниках матери лишь упоминается. Любовник выведен лишь один раз — в романе “Москва”. Семье профессора Бугаева здесь соответствует семья профессора Коробкина, Боре Бугаеву — гимназист-поливановец (как и сам А. Белый) Митя Коробкин, страдающий от одиночества и невнимания к нему родителей, а Александре Дмитриевне Бугаевой — Василиса Сергеевна Коробкина.

Мать в последнем романе писателя выглядит крайне непривлекательно — некрасивая, неопрятная, брюзжащая. Ее стареющий любовник — Задопятов, филолог, профессор московского университета. Мысли, впрочем, его посещают не профессорские, а вполне аргонавтические, в духе раннего А. Белого. “День ото дня увеличивалось море ночи, — воспроизводит А. Белый грустные думы Задопятова, — раскачивалась неизвестными мраками старая шлюпка, в которой он плыл (и которую он называл своим "Арго") за солнцем; а солнце, «Руно Золотое», закатывалось неизвестными мраками, чтоб, раскачав, его выбросить” (М.,146). Размышления Задопятова поразительно напоминают речи “старика-аргонавта” из стихотворения “Золотое руно”: “«Дети солнца, вновь холод бесстрастья! / Закатилось оно — золотое старинное счастье — золотое руно!» <…> «За солнцем, за солнцем, свободу любя, / умчимся в эфир / голубой!..»“ (Ст., 24). Любовника матери ее сын издевательски наделил собственным прошлым и собственным мировидением. Состарившийся сын Солнца достиг Солнца — старик-аргонавт Задопятов, карикатурный двойник автора “Золота в лазури”, стал любовником матери, и потому его “старая шлюпка” охвачена “неизвестными мраками”, а сам он — во тьме.