Андрей Белый

“Мгла - лишь ресницами рождаемые пятна”

Смотрите информацию Greece у нас на сайте.

Последние новости.

Моника Спивак. Мать, жена, сестра, дочь? (Объект влечений Андрея Белого). 5. Братья и сестры

Сходную цель — актуализировать в образе мистической возлюбленной “материнский субстрат” — писатель достигает при помощи приема, инвариантного “подкладыванию” избраннице своего двойника, автобиграфического ребенка. В ряде случаев влюбленный устанавливает с дамой сердца кровное родство по материнской линии, низводя мать на уровень сестры.

Такой тип выбора мистической возлюбленной наиболее откровенно продемонстрирован в “Световой сказке”: “<…> когда я увидел Ее <…> огненное сердце мое, как ракета, помчалось сквозь хаос небытия к Солнцу, на далекую родину <…> Мы были две искры, оторванные от одной родины, — две искры потухшей ракеты. Взглянув друг другу в глаза, мы узнали родину” (Ск., 242). Автобиографический герой рассказа остановил свой выбор на героине, потому что увидел в ней солнце-родину, солнце-мать. Сама героиня дорога ему постольку, поскольку она дочь его же матери, дочь солнца. Они оба — “дети Солнца”, а значит, брат и сестра.

Любовному влечению к сестре посвящен и другой рассказ А. Белого — “Горная владычица” (1907). Формы, в которые облекается в нем братско-сестринская привязанность, столь затейливо-извращенны и гротескны, что вряд ли могут быть оправданы неопытностью автора или принятой в литературе начала века модой на условность и сказочность. Тем не менее, в этом, пусть не самом удачном опусе А. Белого, интересующая нас модель любовных отношений представлена в полной мере.

Девочка-горная владычица слышит, как ее зовет тонкий голос: “Моя сестра, моя сестра, это я тебя нашел”[47]. Это “примерзающий к леднику” мальчик из низин. Он узнал, что дочь горного короля, юная владычица гор, — дочь его матери, ему сестра, и отправился за ней: “Злой горный король напал на мать мою снежной метелью. А когда у матери родилась мне сестра, злой горный король <…> унес сестру <…> я сам пошел по светлому леднику, чтобы отнять тебя, сестра. И лед заковал меня цепями прочно” (Гор., 275). Злодеем, мешающим воссоединению брата и сестры, выступает отец девочки, тот самый “злой горный король”, который некогда напал на их общую мать. Сама мать в действии не участвует, и ее судьба не проясняется автором рассказа. В общем, по воле злых сил мальчик все-таки замерз, но в процессе охладевания неоднократно обещал: “Погоди, я еще отмерзну, и приду, и приду”. В своих горных и снежных хоромах сестрица ждала братца: “И деточка вспоминала замерзающую деточку. И деточка к деточке тянула ручки” (Гор., 279). Зовы “сестра, сестра” преследовали горную владычицу, пока источник тех зовов не был ею обнаружен: в корзинке лежала отрезанная слугами ее отца “посиневшая голова” братца. Далее последовала любовная сцена, весьма специфическая в силу сложившихся неординарных обстоятельств: “И она целовала уста. И мертвые уста впились в нее горьким ядом, горькой, сладко запевшей тоской. Она вспоминала то, чего никогда не помнила: как злой горный король напал на мать ее снежной метелью” (Гор., 280).

В этой сцене любовной близости сопутствует осознание близости родственной. Обнаружение общей матери и установление братско-сестринских уз необходимы А. Белому как своеобразная санкция на любовь.

Чуть позже мальчик выполнил обещание и, хоть мертвый и даже обезглавленный, все же “добрался” до ждущей его сестрицы: “Тогда показалось туловище ребенка. За утес оно ручонками цеплялось крепко. Королевна взяла за руку обезглавленного брата, гладила запекшийся шейный пенек”. Братец тоже по мере возможности отвечал на глубокие чувства сестры: “жалобно обезглавленный о грудь ее терся шейкой”. В конце концов, горной владычице ее “озаренную головку” тоже отрезали, причем, с особым символическим значением: “<…> и когда отделилась головка сестры, безголовый брат подал ее в облака, и там восходила она месяцем дивным и ясным <…> гиганты дымовыми руками вознесли голову дивной красавицы. Казалось, что ясный месяц засверкал на башенном выступе и уплыл в небеса <…>“ (Гор., 280).

Иначе говоря, в результате любовного “узнания” и брат, и сестра в буквальном смысле потеряли головы. Зато “озаренная головка” хоть и несколько садо-мазохистским образом, но была превращена в небесное светило. После этих причудливых преобразований брату и сестре уже не надо было изыскивать способы, как любить друг друга. Их чувства теперь могли быть открыто обращены к небесной родине: “безголовые детские тела стояли на башне с протянутыми к небу руками” (Гор., 280).

Привнесение в любовные отношения “братско-сестринского” инцестуального компонета — отличительная черта жизненного и творческого почерка А. Белого. “Мое блаженство в том, что я Вас считаю сестрой в духе” “Христос с Вами, мой друг, моя сестра, солнце”; “Братски целую Вас — люблю Вас, сестра моя во Христе”[48], — обращался А. Белый к М. К. Морозовой в любовных посланиях. “<…> она стала для меня одно время всем: сестрой, матерью, другом и символом Софии”[49], — так он определял суть своего отношения к М. Я. Сиверс. “За что мне такое счастье, что есть у меня такой брат и такая сестра?”; “Есть у меня сестра и брат. Какое счастье”, — писал он А. А. Блоку в 1906 г. разгар своей страсти к его жене[50].

В рассказе “Куст” о счастье речь уже не шла. А. Блок теперь не “любимый брат”, а злобный куст-владыка, узурпатор Иванушкиной любви. Зато списанная с Л. Д. Блок огородникова дочка по-прежнему остается в том же родственном статусе. Для Иванушки она — “полоненная душа”, “зорька нежная, да сестрица” (К., 268). “Вспомни меня, ах, вспомни. Это — я же, я же тебя нашел!”, — взывает взволнованный “желаньем <…>, затерзанный прелестью” (К., 269) автобиографический герой к заколдованной возлюбленной. И добивается желаемого, то есть ответной любви: “Несказуемо вдруг лицо ее запылало, задышало опрозраченным томлением; будто ураганом страсти пахнуло на него, и синие ее жгли угли-очи — ярко ширились, синие <…> Сердобольно огородникова дочка склонилась и, жадно дыша, своими руками лилейными охватила тело белое, молодецкое <…> тонкий из ее груди вздох провеял: «Вспомнила, милый!» Роковая меж ними теперь лежала тайна” (К., 269-270). Что удивительно: после того, как огородникова дочка “охватила тело белое, молодецкое”, и перед тем, как осознала роковую, связующую “тайну”, она умудрилась “оясненными от слез глазами” глянуть “в душу Иванушке, ровно сестрица”.

Аналогичная схема используется в романе “Серебряный голубь” при описании роковой страсти, овладевшей Дарьяльским. Героя не может целиком удовлетворить, насытить обычная женщина, он ищет истинную, мистическую любовь, “алчно взывая к отчизне”. Он отказывается от “королевны”-невесты ради той, в ком обнаружил искомое: “то, что ты в ней искал и нашел, есть святая души отчизна” (СГ., 122). Обретение в возлюбленной матери-родины диктует и соответствующее к ней отношение — сыновнее. Если с обычной возлюбленной герой ощущает себя мужчиной, то со второй — Матреной, рыжеволосой и голубоглазой — ребенком: “С первой — нежный ты, хоть властный мужчина; а со второй? Полно, не мужчина ты, но дитя: капризное дитя, всю-то будешь тянуться жизнь за этой второй, и никто никогда тут тебя не поймет, да и не поймешь ты сам, что вовсе у вас не любовь, а неразгаданная громада тебя подавляющей тайны”; “И он разрыдался перед вот этой зверихой, как большой, покинутый всеми ребенок, и его голова упадает на колени” (СГ., 122, 124).

Сыновнюю любовь А. Белый контаминирует с любовью братской, тем самым оправдывая и санкционируя влечение. Матрена становится не просто объектом страсти, но “по отчизне сестрицею родненькой, еще не вовсе забытой в жизни снах, — тою <…> отчизной, которая грустно грезится по осени нам…” (СГ., 123). В полной мере глубина кровного родства брата и сестры постигается в момент соития: “<…> эти большие родные глаза: уплывают полные слез глаза в его душу <…> — Ох, болезный! Ох, братик: вот тебе от меня крестик… <…> Ох, болезный! Ох, братик: сестрицу свою прими всю, как есть…” (СГ., 124).

Предшествующие увлечению Л. Д. Блок чувства к Н. И. Петровской тоже были пронизаны грезами “о мистерии, братстве и сестринстве”. Впоследствии А. Белый считал, что трагедия его отношений с Н. И. Петровской как раз была связана с тем, что она опошлила его высокие братско-сестринские стремления обычным романом. Однако его братская страсть к Л. Д. Блок не дает основания полагать, что под братскими и сестринскими отношениями А. Белый понимал исключительно отношения духовные, платонические, “без-страстные”. “<…> я знала любовь его, давно кокетливо ее принимала и поддерживала <…> легко укладывая свою заинтересованность в рамки “братских” (модное у Белого было слово) отношений”, — вспоминала Л. Д. Блок, проясняя по ходу рассказа беловскую идею “братских” отношений: “<…> он вечно применял это слово в определении той близости, которая вырастала постепенно сначала из дружбы, потом из его любви ко мне <…>“; “Помню, как раз, сидя со мной в моей комнате на маленьком диванчике, Боря в сотый раз доказывал, что наши "братские" отношения <…> больше моей любви к Саше, что они обязывают меня к решительным поступкам, к переустройству моей жизни <…>“. В общем, братские искушения закончились тем, что “не успевали мы оставаться одни, как никакой уже преграды не стояло между нами, и мы беспомощно и жадно не могли оторваться от долгих и неутоляющих поцелуев” [51].

На смену любви к Л. Д. Блок приходит любовь к А. А. Тургеневой. Внешне, отношения А. Белого к новой избраннице кажутся непохожими на прежнюю страсть. Но в психологическом исследовании Института мозга отмечено, что и “здесь чувство развивалось главным образом на почве растущей привязанности и, если можно так выразиться, «родственной» близости”[52]. В 1916 г. А. Белый вынужден был с Асей расстаться: сам уехал в Россию, жена осталась “при Штейнере”, в Швейцарии. А. Белый страдал, в “Записках чудака” он воскрешал в памяти мучительные моменты расставания с возлюбленной, смаковал сладостные мгновения супружеского счастья. Среди лелеемых воспоминаний об Асе и такое: “<…> наклонялась она бирюзовой сестрой надо мной” (ЗЧ., 333)…

А на склоне лет роль “бирюзовой сестры” А. Белый передоверяет К. Н. Васильевой. В 1926 г. поэт посвятил новой избраннице стихотворение, в котором говорил о глубоких чувствах к ней: “Не лепет лоз, не плеск воды печальный / И не звезды изыскренной алмаз, — / А ты, а ты, а — голос твой хрустальный / И блеск твоих невыразимых глаз… <…> // Я твой мираж, заплакавший росой…” и т.п.(Ст., 373). Суть отношения поэта к последней мистической возлюбленной и к будущей жене вынесена в заглавие стихотворения — “Сестре”.

Итак, своих мистических возлюбленных А. Белый делает — подобно себе — “детьми солнца”, возводит в ранг кровного родства, превращает в сестер. В реальной действительности сестры у А. Белого не было: Боренька Бугаев — единственный ребенок. Вакантное место сестры А. Белый заполнил по своему усмотрению: матерью. Такой перверсии немало способствовала большая разница в возрасте родителей писателя. Его отец, Николай Васильевич Бугаев, был старше матери Александры Дмитриевны на 21 год, в момент рождения сына ей было 23, ему — 44. Осмысляя впечатления детства, А. Белый констатировал: “Мой отец скорее мог быть мне дедом, а мать мою позднее не раз считали старшей моей сестрой”[53].

В сознании А. Белого сестра представлялась той же матерью, но в сниженном, фамильярном, менее табуированном варианте. Непосредственным подтверждением тому служит включенное в сборник “Золото в лазури” стихотворение — “Объяснение в любви” (1903). Стихотворение “посвящается дорогой матери”, Александре Дмитриевне Бугаевой. В нем “красавица с мушкой на щечках,/ как пышная роза, сидит” — и выслушивает любовные излияния маркиза, склонившегося перед ней “в привычно заученной роли”: “«Я вас обожаю, кузина!/ Извольте цветок сей принять…» / Смеется под звук клавесина / И хочет кузину обнять” (Ст., 46). Маркиз и красавица оказываются кузеном и кузиной, “объяснение в любви” брата к сестре становится объяснением сына в любви к матери.