Андрей Белый

“Мгла - лишь ресницами рождаемые пятна”

Леонид Кацис - Андрей Белый о Блоке и Выготский об Андрее Белом. Глава I

В 1998 году, похоже, завершились цензурные мучения знаменитой книги Льва Выготского “Психология искусства”. Полный текст вышел в Москве 5-м изданием с комментариями первопубликатора Вяч. Вс. Иванова 1. По-видимому, теперь пришло время внимательного и подробного комментария этой работы, выходящего как за чисто пояснительный уровень, так и находящегося за пределами исторически обусловленной интенции, направленной на создание образа Л. Выготского как предшественника семиотических идей московско-тартуской школы.

Трудность комментирования этого труда Л. Выготского обусловлена его как бы переходным статусом. Ведь огромное место в работе занимает критический анализ разного рода филологических теорий, которые, так или иначе, были связаны с проблемами психологического анализа художественного творчества, преимущественно творчества литературного.

В нашей работе мы попытаемся показать, что критические высказывания Л. Выготского (в нашем случае о формалистах, Андрее Белом и их подходах к анализу текстов А. Блока и поэтики вообще) обусловлены принципиально различной установкой исследователей. Причем ряд публикаций Андрея Белого окажутся ярким автокомментарием той критической реакции на труды автора “Символизма”, которая частично использована и Л. Выготским.

Характерно, что ни в изданиях Вяч. Вс. Иванова, ни в дополнительном томе Собрания сочинений Л. Выготского 2 интересующий нас эпизод не прокомментирован вообще.

Хотя сам Вяч. Вс. Иванов в связи с другими работами Л. Выготского пишет:

Разумеется, было бы преувеличением утверждать, что в ранних работах Выготского нет ничего, что мешало бы их читать и понимать через столько лет после их написания. Они легче бы воспринимались, если бы в них было меньше цитат из современных Выготскому авторов, сегодня не представляющих для нас того жгучего интереса, который сохранили для нас его теории. Его полемика с этими полузабытыми психологами и ссылки на некоторые авторитеты прошлого (авторов XIX века) увлекают лишь в той мере, в какой и в этих местах его работы раскрываются его собственные взгляды.3

Понятно, что Андрей Белый — не забытый психолог XIX века, а его центральное место в русской культуре первой половины XX века и соответствующий этому интерес к творчеству автора “Петербурга” в современной науке требуют сравнительного анализа критических взглядов Л. Выготского и собственно текстов Белого. То же относится и к В. Шкловскому, А. Якубинскому и т.д.

Что же касается возможного подхода к такого рода полемике, то и о ней сказал Вяч. Вс. Иванов, правда, в связи с “Историческим смыслом психологического кризиса”: “Выготский отказывается от обычных критических разборов других школ в психологии, он приглашает не критиковать, а исследовать: заменить ставшие обычными и никуда не ведущими взаимные полемические нападения враждующих направлений взаимным анализом” 4.

Этим мы и попытаемся заняться применительно к эпизоду, связанному с Белым и Блоком и формализмом в “Психологии искусства” (далее сокращенно ПИ).

 

Интересующее нас место выглядит следующим образом:

На отдельном примере легче всего показать, как бессилен формальный метод сам по себе, не поддержанный психологическим объяснением, и как всякий частный вопрос художественной формы при некотором развитии утыкается в вопросы психологические и сейчас же обнаруживает совершенную несостоятельность элементарного гедонизма. Я хочу показать это на примере учения о роли звуков в стихе в том виде, как оно развито формалистами.

Формалисты начали с подчеркивания первенствующего значения звуковой стороны стиха. Они стали утверждать, что звуковая сторона в стихе имеет первенствующее значение и что даже восприятие стихотворения обыкновенно тоже сводится к восприятию его звукового прообраза. Всем известно, как глухо мы воспринимаем содержание самых, казалось бы, понятных стихов 5 (130, с. 22).

Ссылка, разумеется, на классическую статью В. Шкловского “О поэзии и заумном языке”. Л. Выготский продолжает:

Основываясь на этом совершенно правильном наблюдении, Якубинский пришел к совершенно правильным выводам: “В стихотворно-языковом мышлении звуки всплывают в светлое поле сознания; в связи с этим возникает эмоциональное к ним отношение, которое в свою очередь влечет установление известной зависимости между ‘содержанием’ стихотворения и его звуками; последнему способствуют также выразительные движения органов речи”.

Таким образом, из объективного анализа формы, не прибегая к психологии можно установить только то, что звуки играют какую-то эмоциональную роль в восприятии стихотворения, но установить это — значит явно обратиться за объяснением этой роли к психологии6.

Сказав это, Л. Выготский, однако, не обратил внимания (по-видимому, сознательно) на то, что “светлое поле сознания” в противовес, понятно, неупомянутому “Темному полю”, оказывается удивительно близко к проблеме сознательного и бессознательного восприятия звуков поэтической (да и не только!) речи. В этом высказывании явно сказались фрейдистские обертоны, следовательно, “обращение к психологии” произошло уже в самой статье Л. Якубинского.

Цитируем дальше:

Вульгарные попытки определить эмоциональные свойства звуков из непосредственного воздействия на нас не имеют под собой решительно никакой почвы. Когда Бальмонт определял эмоциональный смысл русской азбуки, говоря, что ‘а’ самый ясный, влажный, ласковый звук, ‘м’ — мучительный звук, ‘и’ — ‘звуковой лик изумления, испуга’ (...), он все эти утверждения мог подтвердить более или менее убедительными отдельными примерами. Но ровно столько же можно было привести примеров, говорящих как раз обратное: мало ли есть русских слов с ‘и’, которые никакого удивления не выражают. Теория эта стара как мир и бесконечное число раз подвергалась самой решительной критике 7.

Когда мы рассуждаем на подобные темы в самом общем виде, позиция Л. Выготского выглядит вполне обоснованно. Проблема лишь в том, что если автор “Психологии искусства” ссылается на опыт Бальмонта, а цитаты из Бальмонта следуют после цитат из “О поэзии и заумном языке” В. Шкловского, то куда более ярким примером заведомого звукосимволизма были бы ссылки на идеи и практику В. Хлебникова. Однако имя его отсутствует в “Психологии искусства” вообще. Хотя именно “Бобэоби” приводились в статье Шкловского в качестве одного из ярчайших примеров поэтической зауми.

Надо сказать, что заумная практика футуристов вообще не очень привлекла к себе внимание Л. Выготского. В отличие от теорий формалистов. Трудно сказать, обратил ли Л. Выготский внимание на текст Л. Карсавина “София земная и горняя” в 3-м выпуске альманаха “Стрелец” с его пародией на “братьев Шкловитян” и явным раскрытием истоков “Бобэоби”, восходящих к коптской гностической книге “ЕУ”, о чем мы писали специально 8. Но в любом случае Л. Выготский не мог не обратить внимания на то, что и В. Шкловский, и Л. Якубинский ссылались в своих статьях на знаменитую книгу Д. Коновалова “Религиозный экстаз в русском мистическом сектантстве”. Это вновь подчеркивает, что мистический, символический и психологически пласт теоретизирования формалистов просто бросался в глаза9.

Думается, что на основании сказанного, можно сделать предположение, что текст “Психологии искусства” содержит в себе достаточно разветвленный литературно-теоретический полемический пласт, в рамках которого только и имеет смысл рассматривать те или иные отзывы Л. Выготского о лингво-психологических или лингво-символических теориях.

Поэтому для нас принципиально важно, что непосредственный объект анализа в настоящей статье — отзыв Л. Выготского на статью Андрея Белого “Поэзия Блока”10 — следует сразу после цитат из Шкловского и Якубинского. А критика Белого подкрепляется ссылкой на Б. Эйхенбаума.

Пришло время обратиться к замечаниям Л. Выготского об Андрее Белом непосредственно.