Андрей Белый

“Мгла - лишь ресницами рождаемые пятна”

Леонид Кацис - Андрей Белый о Блоке и Выготский об Андрее Белом. Глава II

Итак, после слов о том, что теория эмоциональных свойств, в нашем случае “русской азбуки”, по К. Бальмонту, “стара как мир и бесконечное число раз подвергалась самой решительной критике” читаем:

И те подсчеты, который делает Белый, указывая на глубокую значительность звуков ‘Р‘, ‘Д‘, ‘Т‘ в поэзии Блока (...), и те соображения, которые высказывает Бальмонт, одинаково лишены всякой научной убедительности. Горнфельд приводит по этому поводу умное замечание Михайловского по поводу подобной же теории, указывавшей, что звук ‘а‘ заключает в себе нечто повелительное. ‘Достойно внимания, что акать по конструкции языка приходится главным образом женщинам: я, Анна, была бита палкой; я, Варвара, заперта была в тереме и проч. Отсюда повелительный характер русских женщин‘ (ПИ. 87-88).

Далее приводятся следующие соображения:

Таким образом, все исследователи согласно сходятся на одном, что звуки сами по себе никакой эмоциональной выразительностью не обладают и из анализа свойств самих звуков мы никогда не сумеем вывести законов их воздействия на нас. Звуки становятся выразительными, если этому содействует стих. Иначе говоря, самая ценность звуков в стихе оказывается вовсе не самоцелью воспринимающего процесса, как полагает Шкловский, а есть сложный психологический эффект художественного построения (ПИ. 88-89).

И чуть ниже:

Так же точно Эйхенбаум критикует выдвигаемое Белым положение, будто ‘инструментовка поэтов бессознательно выражает аккомпанирование внешнею формой идейного содержания поэзии’.

Эйхенбаум совершенно справедливо указывает, что ‘ни звукоподражание, ни элементарная символика не присущи звукам стиха (...)’. И отсюда сам собою напрашивается вывод, что задача звукового построения в стихе выходит за пределы чисто чувственного удовольствия, которое мы получаем от звуков. И то, что мы хотели обнаружить здесь на частном примере учения о звуках, в сущности говоря, может быть распространено решительно на все вопросы, решаемые формальным методом. Везде и всюду мы натыкаемся на игнорирование соответствующей исследуемому произведению искусства психологии и, следовательно, неумение правильно его истолковать, исходя только из анализа его внешних и объективных свойств (ПИ. 89).

Таким образом, для “критики” кратко упомянутого текста Белого о Блоке и даже не всего текста 1917 г., а лишь двух страничек о значимости для Блока трех звуков, применена тяжелая артиллерия.

Поэтому мы обратится здесь не только к тем двум страничкам, на которые ссылается Л. Выготский, но и к статье Андрея Белого в целом.

Статья эта состоит из 8 главок, а то, о чем идет речь в “Психологии искусства”, занимает лишь последнюю 8 главку. То есть все звуко-символические выводы делаются лишь после достаточно глубокого анализа всего творчества Блока и никак не являются самоценными. Поэтому рассмотрим логику рассуждений Белого в порядке следования главок его статьи.

В первой главке речь идет о смене периодов в творчестве Блока, от периода раннего соловьевства к фольклорно-языческим текстам типа “Пузырей земли”, затем превращении Прекрасной Дамы в городскую проститутку и далее к формулировке того, что Блок есть русский национальный поэт.

Во второй главке речь идет о структуре музы Блока, ее гностических, хлыстовских и т.д. истоках. Констатируется, что в какой-то момент Блок осознал: его Муза — хлыстовская богородица, наконец, Белый делает вывод, что “Ключ к раскрытию духа единства поэзии Блока в изучении многообразия проявления ее жизни в стихах”.

В третьей главке, где использованы и статистические данные, Белый определяет, как в стихах Блока, в его символической колористике “моделируется его аура”. Причем автор статьи называет свои данные “объективными”.

Похоже, что это и есть пункт разногласий ученого-психолога и поэта-мистика. Этот мотив будет развиваться и дальше.

В главке четвертой констатируется, что итогом душевного развития поэта становится появление так называемого “русского Блока”, причем смена метров в трехкнижии явно анализируется статистически и связывается с тем, что в третьем томе “Покрывало с ‘Имени’ сорвано; названо Имя: Россия”.

Пятая главка продолжает тему русскости Блока, содержит сопоставления со славянофилами, Хомяковым, Аксаковым и т. д. Но для нас важно, что после слов об Имени-России в первом же абзаце мы находим то ключевое слово, анализ которого окажется главным в той восьмой главке, которую и будет отвергать Л. Выготский. Итак,

Блок — поэт русский.

Самосознание русского — в соединении природной стихии с сознанием запада; в трагедии оно крепнет: предполагая стихийное расширение подсознания до групповой души Руси, переживает оно расширение это, как провал в бессознательное, потому что самосознание русского предполагает рост личности и чеканку сознания; самосознание русского начинает рождаться в трагедии разрывания себя пополам между стихийным востоком и умственным западом; его рост в преодоленье разрыва. Мы конкретны в стихийном; абстрактны в сознании; самосознание наше в духовной конкретности10.

Разумеется, подобная психология будущего автора “Истории самосознающей души” не могла быть приемлема для автора работ о психологическом кризисе в 1920-х. К тому же продемонстрированное Белым понимание сущности “трагедии” явно противоречит будущим главам о ряде жанров художественного творчества в “Психологии искусства”.

В главке IV мы читаем о том, что вера в Россию у Блока должна сочетаться с западническою критикою “ее темных низин”. В главке VII Белый пытается придти к некоему синтезу сказанного в предыдущем тексте, а в главке VIII переходит к анализу звукокомплексов “Рдт-дтр”, которые “пробегают по всему третьему тому стихов”.

Приведем последний абзац статьи:

Инструментовка поэтов бессознательно выражает аккомпанирование внешнею формою идейного содержания поэзии. Характерно: любимая аллитерационная группа поэзии Баратынского. Что в ней “п”? Что в ней “р”? “П” выражает собой плотность, косность материи; плотность природы. “Р” характеризует динамику духа, стремящегося разорвать эту обставшую плотность: “р” рвет материю: и “пр” есть живописание звуком слова прорыва природы. А у Блока стремление духа (то же “р” Баратынского) разорвать “дт”: в звуке слов на “дт” что-то есть упадающее и в падении замерзающее: упадание водных стихий, замерзающих в лед и снег; “рдт” выражает собою прорыв самосознания Блока к духовному центру через застылые льдины страстей; в “рдт” форма Блока запечатлела трагедию своего содержания: трагедию отрезвления — трагедию трезвости. В черном небе у Блока, стеклянно-зеленом к закату, резкий ветер протреплет струи дождя; и сквозь дождь нам зловеще глядятся его страшные желтые зори; страшные годины России отвердели над Блоком; самосознание силится их изорвать; и раздается в трескучий, трезвонящий хруст его формы; в ер-де-те — внешнее выражение мужества и трагедии трезвости11.

Это написал в 1916 году, разумеется — при жизни Блока, Андрей Белый.

А уже после смерти Блока, в 1921 году, Андрей Белый записывал 31 августа: (Содержание 6 строк полностью не восстанавливается. Белый передает разговор Блока и Иванова-Разумника о связи поэмы “Двенадцать” со “Снежной маской” в теме “метели”. Прим. публикатора А. В. Лаврова. — Л. К.)

(...) маски; на это А. А. ответил: “Да, но это совсем другая метель: то была “мЕтель”, а в 12 уже “мЯтель”. Р.В. (Иванов-Разумник. — Л.К.) при этом прибавил, что А.А. часто любил говорить своими словами, краткими определениями: “Что он хотел этим сказать, какую подчеркнуть разницу, остается для меня неясным и до сих пор”. Это в стиле А.А.: не хотел ли он этим сказать, что метель 1907 года — мЕтущая снег метель, а Мятель в “12”, — мЯтель, приводящая в “смЯтение”. Скажут — внешне, а почему знать: “внешнее”, иногда внутренней “внутреннего”. Так “умные” люди говорят мне: “Извините: но позвольте протестовать против вашего истолкования доминирующей аллитерации III тома стихов Блока на тр-др; хорошо, что вы ее выследили, но плохо, что вы ее истолковываете как ‘трагедию трезвости’”. Между тем, (когда я) (со)общил А. А. Блоку в 1918 году это свое истол(кование), (он) (у)жасно обрадовался, встал с места, и, (потоптавшись на) месте (что он делал, когда что-нибудь его заденет) сказал мне: “Ах, Боря, как я рад, что (ты таки от)метил это, что ‘трагедия трезвости’”, — т. е. он разумел (курсив наш. — Л. К.) не аллитерацию, а содержание III тома12.

Мы привели этот отрывок, не только для того, чтобы дойти в итоге до критики неких “умных” людей. Кстати, отметим, что в некоторых типах христианской терминологии слово “умный” или “Умная молитва” означает как раз Имя Христа, вошедшее в сердце человека. Что немаловажно для Белого первых послереволюционных лет, когда он искал “младенца в себе”, да и имяславческий контекст споров о символизме нельзя сбрасывать со счетов 13. В этом смысле упоминание неких умных в кавычках — означает то, что им явно недоступны духовные глубины религиозного диалога Блока и Белого. Тем, кто критиковал Белого с чисто формальной стороны — а среди них и Выготский, которого Белый явно не мог знать в 1921 году, — просто не могли быть доступны такие глубины.

Непосредственно к “тр-др” мы еще обратимся, а пока — оценим структуру самого текста Белого о Блоке, и в Дневника, и в статье “А. Блок”.

Обратим внимание на то, как Белый обыгрывает инициалы А. А. Блока, и внутреннюю форму фамилии своего собеседника: “он РАЗУМЕЛ не АЛЛиТеРация, а соДеРжание III (ТреТьего) Тома”.

Запишем инициалы Блока как Ал. Ал, обратим внимание на ТР-ДР в словах “содержание”, “аллитерация”, “третий” и мы увидим, что текст АнДРея Белого нам в дальнейшем придется читать чуть ли не по буквам.

Теперь обратимся к концовке статьи Белого о Блоке 1916 года:

А у Блока сТРемление Духа (...) разорвать “дт”: в звуке слов на “дт” что-то есть упадающее и в падении замерзающее: упадание водных стихий, замерзающие в лед и снег; “рдт” выражает собою прорыв самосознанья Блока к духовному центру через застыЛые ЛьДины сТРастей; в “рдт” форма Блока запечатлела ТРагедию своего соДеРжания: ТРагедию оТРезвления — ТРагедию ТРезвости14.

Отрезвление здесь, на наш взгляд, содержит в себе Имя Той, которая была “Прекрасной дамой” Блока и Белого. Отрезвление от Любови Дмитриевны Блок (ЛЬДины сТРастей) и есть переживание “трагедии отрезвления”. Причем, похоже, и Блоком, и Белым. Тем более, что и ТРагические “ДТР” входят в ее отчество.

Пройдя путь от “Прекрасной Дамы” Л. Д. Блок через “Невскую Проститутку”, “Незнакомку”, даже через реальное пьянство — неТРезвость (“Я пьян давно...”) к “О, Русь моя — Жена моя...”, Блок стал русским национальным поэтом. Так, как нам представляется, и выразил его духовный путь Андрей Белый.

Вновь обратимся к “Дневнику”:

... мы с А. А. достаточно говорили на том “своем” жаргоне, о существовании которого не подозревают ли все “ученые специалисты”, анализирующие приемы и ритмы наших творчеств. Почему-то да считал меня А. А. себе близким (...) почтенные исследователи воскликнули бы: “Бездоказательно, парадоксально и непонятно!” Ну — вот: для них ведь все то, что “катакомбно” связывало нас с А. А., что делало его братом мне (для них, акмеистов, футуристов и декадентов) было бы ведь такою же невнятицей; невнятицей оказалось бы восемнадцатилетнее знакомство с А. А. Между тем, “психологи творчества” и “аналитики приемов” забывают, что ариаднова нить к душе поэта — душа поэта: если нет ее, — никакая статистика не поможет. Почему не допустить, что, определяя “тр” 3-го тома, как “трагедию творчества”, я не владею ключом, происхождение которого им не понятно, как не художникам; и что скромность и “facon de parler” в данном случае прикрывает “статистикой” вывод, добытый из целины какого-то, им не известного опыта, который делает меня художником, а уж их — нет. “Катакомба”, в которой мы с А. А. встречались, уж конечно же им неизвестна; и не знаю, известны ли им пути к этой катакомбе. Как она называется? Психология творчества15.

Мы, разумеется, никак не можем отнести себя к художникам. Да и понимание исследователем “психологии творчества” сильно отлично от понимания ее поэтом, однако сам Белый дал нам путь продвижения к их с Блоком общей катакомбе. Каков этот путь, мы уже видели при анализе собственного анализа Белым III тома Блока. К тому же, как ни страшно это говорить, мы не исключаем, что смерть ребенка, родившегося у Л. Д. Блок НЕ от Блока (или тем более — Белого) и стала моментом “отТРезвления” обоих...

Однако проблема взаимоотношений Блока и Белого, безусловно оказавшая влияние и на их творческую продукцию и на творческое поведение обоих поэтов, связана не только с женщинами, их реальными или виртуальными образами 16.